# Выпуск №1

Чёрный дрозд

В первый номер «Чёрного дрозда» вошли в основном тексты поэтов и прозаиков, которые либо непосредственно занимаются созданием журнала, либо имеют какую-то причастность к проекту через дружбу или знакомство с редакторами. Таким образом мы хотели сразу обозначить основной эстетический вектор журнала и пригласить к участию в проекте всех, кому окажется близким содержание первого выпуска. Но в то же время мы готовы идти новыми неизведанными тропами, открывая вместе с вами талантливых авторов.

Художественное оформление номера: Елизавета Наркевич.

## Поэзия

### Яблоня облаком дышит. Автор: Осепянц (Алёшечкина) Мария

Голубь-рыцарь

А над водою стайка
Мусорных голубей.
Голубь — немного чайка,
Утка и воробей.

Сер он, как рыцарь в латах,
Ну а в глазах — смотри! —
Красочный мир пернатых —
Огари, снегири...

Пламя всех зорь на свете —
В каждой (любой) заре;
Свалка — в одном пакете;
Город — в одном дворе.

Голубь — он прост и сложен,
Сущностей в нем не счесть...
И от орла ведь тоже
В голубе что-то есть...

Бездомный

Я сладко сплю, вокруг меня — вокзал,
Вокруг него — огромная столица.
Я сердце ни к чему не привязал,
Ни с чем не пожелал соединиться.

Я сладко сплю... Мне снятся города,
Их монументы, тополя и зданья.
Они текут, как пёстрая вода,
И каждый миг меняют очертанья.

И в этих снах — всегда, всегда в конце —
Мелькает золотой небесный город...
Улыбку видя на моём лице,
Раздумал мент хватать меня за ворот.

Проснулся я... Вокруг — ночной вокзал...
Веселая, огнистая столица...
Я сердце ни к чему не привязал,
Чтоб, как ручей, с рекой великой слиться.

Коты, комары и синицы

Я не берусь утверждать, что коты попадают в рай,
И попадают ли в ад комары - я о том не знаю.
Я не имею понятия, где у Вселенной край,
Мне лишь известно о том, что такое любовь без края.

Ищем ли суть между строк, между слов, на полях страниц,
Или уходим за нею в глубины ночного мрака,
Но неизменно кончается тем, что кормим синиц
И наслаждаемся ливнем, как лирикой Пастернака.

Яблоня

Облокотившись о крышу,
Яблоня смотрит в окно.
Яблоня облаком дышит,
Яблоне это дано.

Яблоня — дрожь золотая,
Яблоня — в сини рубин,
Яблоня — алая стая,
Яблоня — дивный павлин.

Яблоня Ангелов слышит.
Яблоня — хлеб и вино.
Облокотившись о крышу,
Яблоня смотрит в окно...

* * *

Леса тёмно-зеленый хрусталь
Вдоль шоссе, уходящего вдаль.

Мы спускаемся долго, долго...
Запах моря... Но это Волга.

Лето в августе — юное вновь.
У стрекоз — не флирт, а любовь.

И скрывается где-то в чаще
Племя яблок, вконец одичавших.

Рыбы и птицы

Есть рыба-меч и рыба-молот.
А рыба-гвоздь? А рыба-щит?
Жар-птица — жжёт... А птица-холод —
Не льдом ли клюв её покрыт?..

И на какой-нибудь планете,
Пусть без больших морей и рек,
Есть рыба-дождь и рыба-ветер...
И даже рыба-мокрый снег.

Про Марию Кюри

Умерла Мария Кюри — и чего же ради?
Все так просто: она очень сильно любила радий.

Обожала смотреть, как он по ночам лучится
(Даже если б и знала, что с нею что-то случится...).

И повсюду с собой носила его в кармане.
И во сне его видела, словно бы на экране.

И, возможно, она после смерти ушла куда-то,
Где лучатся деревья, как солнце в часы заката.

И, возможно, она и теперь обитает где-то,
Где лучится трава, словно солнце в часы рассвета.

Умерла Мария Кюри — но чего же ради?
Говорят, что она очень сильно любила радий.

А любовь — даже к мёртвому камню — она такая,
Что вопрос «чего ради?» — у любящих —
Не возникает.

...

Вот любила б Мария не радий, а, скажем, родий —
И жила бы до ста (так как родий безвреден, вроде).

Ну а если для вас лишь урановый ряд — отрада,
То уж лучше любите свинец (как продукт распада).

Стародавний алхимик

Стародавний алхимик, создавший багровый бальзам,
Записал в дневнике: "Это средство Врата открывает".
"Чушь. А может, метафора", - так мой знакомый сказал. -
"Мы же взрослые люди, и Врат никаких не бывает".

Не хотела я верить, да только и вправду – проста
Наша жизнь, и векАми основа ее неизменна...
А весною исчез мой знакомый. "Ушёл во Врата.
И вернётся в июле", - сказала жена его, Лена.

Он вернулся в июле и камень какой-то нашёл -
Раскаленный, цветной – философский, наверное, камень...
И сказал: «Я был прав. Не бальзам, а с водой порошок.
И отнюдь не Врата, а Расщелина между векАми».


### Тишина и смешное лето. Автор: Лунов Яков

* * *

Тишина и смешное лето
Облака в жестяной короне
Я не знаю любовь ли это
Я целую твои ладони

Мне не надо ни дна ни счастья
Я доволен такой судьбою
Рассыпаться тоской на части
Хохотать ни о чём с тобою

Всё былое мечты и грёзы
Порастёт пустотой бетона
Превышая права и дозы
Мы исчезнем во время оно

Но воскреснув однажды где-то
Под дождём на пустом перроне
Возвратимся в смешное лето
К облакам в жестяной короне

* * *

Пустые кварталы
Просроченной встречи
По сердцу устало
Сползающий вечер
Смешные идеи
Нелепые страсти
Прости меня фея
Волшебного счастья
Мне больше не надо
Знаменья и чуда
Бездонностью ада
Бездомностью Будды
Спиралью святого
Смертельного сальто
Я чувствую Бога
В крупице асфальта

* * *

Разветрились мои волоса
А не выпить ли уксуса
Лебедою порос древний храм
Причаститься бы уксусом
Серебрится божья роса
Не хватает лишь уксуса
А в сельмаг заселилось три пса
Не купить уже уксуса
А в башку задуплилась оса
Она требует уксуса
И скрипят в шахте лифта троса
Но лифтёр не даст уксуса
Разветрились мои волоса
Разметались мои волоса

Lemurian Time War

В соседнем доме окна жолты
По вечерам по вечерам
Скрипят задумчивые болты
Идут лемуры к воротам

И глухо заперты ворота
Но для лемуров невпервой
Пройти насквозь творя пустоты
Молитвой древней неземной

Сова глядит на них с вершины
Бездонных гулких чердаков
Лемуры в дом заходят чинно
Под бой магических часов

И на двенадцатом ударе
Навеки меркнет жолтый свет
И нет тоски и нет печали
И времени отныне нет

И сквозь фабричные ангары
Каналов мёрзлых витражи
Видны леса Мадагаскара
Слышны нездешние дожди


### Стать мумией бабочки. Автор: Семичаевский Артемий

••••

Жаркий день в травах
ласкает себя
визжат цикады
хитином трещат
электрические насекомые
в проводах
над моей головой

••••

застыть

стать мумией бабочки
в пеленах одеяла

истлеть
провалиться в себя

растворяться в своей темноте

исчезнуть

превратиться в точку

в запятую
в мёртвый зародыш

во многоточие

в пыль

пылью упасть на росу

стать грязью
ожидая пришествия ливня

быть смытым

впитаться во тьму

когда-нибудь
прорасти

••••

Если смотреть на свои руки слишком долго —
они оказываются чужими,
иными, чем пять или семь,
или десять,
или двенадцать назад:
будто бы ты —
не ты;
это как не узнать
близкого после долгой разлуки,
мимо пройти по перрону,
смутиться потом,
рассмеяться, обняться
и наблюдать, как медленно,
словно часовая стрелка,
его облик движется обратно
к привычному,
знакомому,
прежнему;
а после главное не приглядываться.

так и руки твои —
снова твои,
если не видеть в них карту
заката.

нач. 10-х

••••

Я бы мог быть
футуристом
но не верю
в будущее

Я бы мог быть
традиционалистом
но не верю
в прошлое

Я бы мог быть
реалистом
но не верю
в реальность

Мог быть
солипсистом
но не верю в себя

Не могу быть
нигилистом
потому что не верю
в ничто

Это не кризис идентич
я устал снова длинное
слово

•вечное возвращение чистого безумия•

Кусок стены и взорванная дверь
забытый ворох мёртвый шорох
базальтовое дерево потерь
растёт в бездомных разговорах

Куда ни кинь повсюду птичий клин
летит на месте как кинематограф
стоят растения в сгоревших тогах
хмельные от огня небесных вин

Между земли и неба половин
парит алтарь прямоугольной тучи
вздымаются чернея смерти кручи
на горизонте между двух равнин

Давно купель безумия полна
и время вновь проходит стороною
и сны дурные вечны под луною
и отовсюду слышится:
×××××

2016-2022

••••

> жил-был человек

> который не знал что такое

> причинно-следственные связи

> Дмитрий Гвоздецкий

Его нашли связанным причинами
и следствиями в одной из канав
повседневности

На все вопросы отвечал не
понимаю как так получилось

Когда его развязали удивлённо
спросил вы это как сделали

Потом отправился жать педаль
газа

••••

говорят
на небесах все только и говорят о море
а на земле все только и говорят о море
гладе
войне

и в каждом таком разговоре
земном разговоре
молчание неба
и молчание моря
слышится мне

22 2 22

••••

Луна летит за окнами
деревья
кружатся не спеша на карусели
оптической иллюзии
корабль
космический Луна
бомбардировщик
а может быть исследователь
судя
по скорости скорее пассажирский
её несут невидимые
рельсы
по голубому
чистому простору
она следит за нами
неотступно
наверное исследователь
всё же


### Буду спать на одном континенте с тобой. Автор: Наркевич Елизавета

* * *

На короткое время притворились такими, как все.
Мы купили диван. Надолго ли его хватит?
Нас раскусят легко. Мы не можем софу от кровати
Отличить. И пропахли кострами, и ноги в росе.

И во что ни оденься, какой ни используй словарь,
Нас видать за версту — мы чужие на празднике этом.
Не поможет диван слиться с бешеным миром поэту.
И торчит из кармана утерянный кем-то Грааль.

Последний бродяга

Умиротворённо
И уединённо
Жил город в дыму.
Запасов полтонны
И суп макаронный
Во всяком дому.

В собраниях – фуги. По праздникам – стяги
И всё хорошо.
Из города вышел последний бродяга,
Другой не вошёл.

Холёные лица,
Подстрижка акаций,
Умы и глупцы.
Стремятся девицы
Дороже продаться.
Торопят отцы,

И мнут деловито в карманах ладонных
Синицу в руках.
Из города вышел последний влюблённый
В худых башмаках.

«Хозяйство сменить на холмы и овраги
Да ноги сбивать?
Нет, знаете, вышел последний бродяга –
Других не видать»

Цветут обыватели и стиляги,
Но, карой богов,
Из города вышел последний бродяга
На веки веков.

И город заглох, как гнилая коряга
С трухлявой душой.
Из города вышел последний бродяга.
Другой не вошел.

* * *

В тёмных соснах вспышки золота и света,
И глоток реки, холодный до ломоты.
Заблудилась ты, пропала, Лизавета.
Ни тропинки, ни запинки. Где ты? Кто ты?

Заикающийся тонкий ручеёчек
Под камнями тайно сделался рекою
И залёг меж гор пунцовым шрамом росчерк,
Утопающий в закатном непокое.

Кто за плечи обнимает – не узнаешь
По случайному движенью или звуку.
Это осень, Лизавета, понимаешь,
Это леший предлагает тебе руку.

А в Москве сейчас хреновое, но лето.
Там зонты, понты, трамваи и лекарства.
Не поймут тебя, не примут, Лизавета.
Ты давно уже другая. Оставайся.

* * *

Буду спать на одном континенте с тобой,
Укрываясь туманом и острой травой.
И, щекою касаясь подушки,
Буду думать с досадой как короток век
И на завтра придумывать новый ночлег,
И для сердца другие игрушки.

Мне не нужно признанье. Такие дела.
Мне бы только лететь, чтоб не слиплись крыла,
Мне бы только стоять на своём, как скала,
И разматывать время на спицах.
Знаешь, друг, мне нельзя ошибиться,
Потому я тебя и нашла.

* * *

Сезон собачьего говна,
И небо ясно.
И на заборе письмена
От несогласных.

Мы столько вынесли зимой.
Мы натерпелись.
Смотри клок неба за стеной,
И гром капели.

И солнце слепит. И внутри
Грохочут птицы.
Ты только под ноги смотри –
А не на лица.

Смирите пыл. Закройте рты.
Учтите риски.
И вступишь, может быть, не ты,
А кто-то близкий.

Редеет снега полотно.
Ручьи и лужи.
И вот оно. И там оно
Всплыло наружу.

И скоро порастет травой,
Дождем расквашено.
И станет новою землёй,
Привычной, нашею.

И будет лето, будем жить
Почти счастлИво.
Тянуть веками жизни нить,
Рыбалка, пиво,

Но как ни опускай весной
На мины очи,
Мы станем новою землёй
И нас затопчут.

* * *

Опять кто-то умер. И я умру,
Не наигравшись в эту игру.
Была охота метать икру,
И нет охоты.

И кто-то лезет в свою нору
Там, на болотах.

Все стали кем-то, а я - Никто.
Всё как-то незачем, не про то.
Возможно, после стану святой.
Возможно. После.

И грузно тащится на плато
С Марией ослик.


### Там пахло ладаном и хлебом. Автор: Кабашилова Мариям

* * *

Подробно, до шерстинок, трещин –
Я вижу пруд, скамейку и траву.
Нельзя сказать, что сон мне снится вещий,
Но вещи происходят наяву.

Здесь в бесконечном вихре дней бессонных
Без всякой цели длится долгий путь.
Богиня Кэнон богу Панасоник
Мерещится и не даёт уснуть.

Здесь палочки сквозь пальцы утекают,
Здесь вертятся дома со всей землёй,
И силуэты улиц вертикальных
Накапливают кайнозойский слой.

Повсюду нас сопровождает дрёма,
Захлёбываясь от избытка рыб.
И мы с тобой употребляем время
Как облако, как галлюциногенный гриб.

* * *

Путь от Колумба до Коммерции
Весь состоит из снов и рыбы,
Густую ночь накопит сердце и
Растратит, умножая прибыль.

Мы поплывём в беззвёздной полости,
Не видные себе и глазу,
И голос мой, и мои волосы
Окутают пространство сразу.

Придём ли конными ли, пешими,
И будут чайки, лодки – те же,
Река, что навсегда утешила,
Раскинется на побережье.

Пусть вечность, обрастая лишними
Секундами, зовёт с собою
Куда-то, за пределы, лишь бы
Дойти-доплыть до Лиссабона.

* * *

Здесь, в глухой стороне,
Всё, как и было встарь,
В пряничной старине
Акающий букварь,

Бакалейный размах –
Сахар и анаша,
Что только в закромах
Я твоих ни нашла.

Улица без конца,
Полные рыб пруды,
Многих вёсен пыльца
Оседает в груди.

Тонет в Клязьме рассвет,
Неживая вода,
Больше тебя здесь нет,
Близятся холода.

Сладкий привкус кутьи,
Что-то пошло не так,
Не трактиры в пути,
А владимирский тракт.

* * *

Иду к тебе по белой по дорожке,
По лесу, по пустыне, понарошку,
Скольжу по льду, врастаю в чернозём,
Иду конём, ладьёй, иду ферзём,
Теряю время на пути морском,
Теряю землю по пути пешком.
Из зачарованных луною мест
Несу простое слово, долгий жест.
И сколько бы не длился этот путь,
Ещё чуть-чуть.

* * *

Останься ещё, даже если судьба не велит,
Пусть временем тихим ты снова жестоко обманут,
Пусть жёлтое золото осени не по карману,
И мир – невелик.

Я чайник поставлю, достану варенье и мёд,
Польются слова твои ровно и многоэтажно,
О чём-то таком, что никто никогда не поймёт,
Не важно.

И ночь прислонится к окну, просыпаясь от сна,
И город уснёт, уже не отличимый от града.
Не то, чтобы мы проморгали какого слона...
Ведь правда?

* * *

Вот уже в который раз
Солнцем соткан,
Август, сделанный на глаз,
Льётся в окна.

Расступаются года –
Год за годом.
Не проснётся никогда
Тот, кто воду

Видел близко, и совсем
Близко – север.
Развернуло время сеть,
Стелет серый

Мрак, орудует внутри,
Землю роет,
Проявляет наших снов
Полароид.

Не идут дела на лад,
Бьют с размаху.
Переполнен лесом взгляд
И распахнут.

* * *

Там пахло ладаном и хлебом,
Там шёл автобус на погост,
И дождик доставал до неба,
Вытягиваясь в полный рост.

Потом он перешёл на ливень,
И день был чистым, как четверг.
Молчали мы, но говорливый
Внутри ютился человек.

То лето навсегда уплыло,
Как марево, туман, как сон.
Казалось, где-то уже было –
Тропинка, сад, и это всё,

Что копится в пределах внешних,
Справляется – который час,
И отвечает – пять с черешней,
Пять с чем-то, что толкает нас

Жить дальше, наполняться силой,
Не отводить от неба глаз.
Послушай, всё когда-то было,
Всё было будто в первый раз.

* * *

Магистр полётов и падений ниц,
Чему теперь ты учишься у птиц?
Шагнёшь в окно – ещё какой париж –
Над школой, двориком, "пятёрочкой" – паришь,
И неизбежно попадаешь в ниццу.
И если что-нибудь у нас случится,
То только эти тихие стихи,
Без пламени или других стихий,
Лишённые водицы ключевой.
Ну, как ты там? Ведь правда – ничего?

* * *

Среди трав и цветов мы вступаем в чужие широты,
невозможно остаться, когда по лесам и полям
светят штучные звёзды. Мы берег речной работы
населяем собою, делим облако пополам.

Длятся вёрсты дорог, попадаются вечные камни,
наши кеды с лихвою набрали песка и земли.
Мы с тобою идём и идём, а когда-нибудь – канем
в невесомые снежные сны позапрошлой зимы.

Хорошо, что ни мне, ни тебе позабыть не под силу
эту ночь на земле, сотворённую испокон.
Грезим об океане, за то, что он тихий и синий,
и расходуем призрачный май, потому что он – сон.


## Проза

### Болото (рассказ). Автор: Саидгазин Дамир

В этот год Махачкала по звукам и запахам напоминала большое болото. Гигантские дворы-лягушки квакали голосами подростков, стрекозы-мотоциклы и скоростные панамеры носились ночами по асфальту, нагретому за день до мягкой черноты.


Каждый день где-то в небе над городом жужжал миниатюрный самолёт, проносясь над ним как черный жук, выбирающий цветок получше. По расписанию чертили небо рейсы из столицы и обратно. Гудели проходящие поезда. Из темной синевы на город смотрели запотевшие звёзды, то сжимаясь, то увеличиваясь в размерах. В Махачкале стоял жаркий и влажный июль.


По вечерам, чуть только дул ветер попрохладнее и жара спадала, во влажный центр по кочкам-перекресткам пробиралась модная молодежь, прилетала на такси и маршрутках. Говорила на семи наречиях, пила итальянский кофе, плела узоры из кружков кальянного дыма, нанизывая его на ускользающие минуты сумерек.


Днём город утопал в звоне - цикады с района Первухи спорили с Редукторным. Плавился Семендер и Узбек-городок, Альбурикент и Анжи-горка. Лениво открывали и закрывали глаза, квакая, одуревшие от зноя обитатели рынка на Ирчи-Казака. Копошились приезжие, стоя в воде болотца словно тростник. В районе пляжа Прибой из распахнутых дверей раскаленных машин жара неслась к прохладной воде, мочила ноги и лежала на песке. Она пела и дышала, погружаясь в вечерний запах моря как в курчавые волосы. И чем дальше жара уходила в ночь, тем сильнее кружила того, кто в ней оказался, словно бабочку, севшую на грампластинку.


Ночью болото шумело иначе: детскими голосами, сверчками, звонками телефонов, машинами на соседних улицах и далёким поездом. Звуки сливались в общий гул - будто события, уже случившиеся на другом конце города, только теперь доходили сюда. Жизнь переливалась из края в край, минуя затихшие новостные ленты.


Ветер надувал паруса-занавески. Зеркалом-лужей размером с ладонь блестело в сумерках озеро внутри болота. Город через горы-легкие вдыхал воздух и выдыхал паром и туманом над морским берегом. Влажным кашлем стелился по Ленина, тёплыми каплями зависая на сырых и высоких потолках старых домов на Буйнакского.


На лавочках в тишине раздавался хохот: вспоминали недавнюю чуму, далёкую и близкую, включали новые песни в приорах.


А по утрам жильцы улицы Шаумяна видели потемневшего от загара рыбака, идущего на море. Он появлялся в поле зрения горожан, проходил по Батырая, сворачивал под мостом и шел по проспекту Петра в сторону Редукторного. Но не доходил до него, а где-то на середине проспекта исчезал в одну ему известную дыру в заборе, спускался по песку и рыбачил до обеда.


Рыбак закидывал удочку и курил. В разное время года море приносило разный улов. Он натягивал леску и медленными, но уверенными движениями вытаскивал из моря слова. Иногда много мелких, когда одно большое крупное, а то и совсем ничего. Пойманные осенью слова и развешанные на балконе сушиться, они отличались от весенних по запаху. Иногда он делился добычей: возвращаясь домой, встречал коллег из редакции и отдавал им пару свежих слов, ещё пахнущих солью.


Рыбак цеплял наживку, но чаще ловил без нее - море обычно было щедрым на слова. Привычным движением, словно танцор он размахивался и закидывал крючок на точно выверенное расстояние от берега - не слишком далеко, не слишком близко. Крючок с привязанным к нему кусочком свинца сначала утопал под тяжестью в воде, потом быстро всплывал и замирал в ожидании.


Однажды рыбак поймал слово, которому не было равных среди других. Оно было большое и красивое, переливалось на солнце изумрудной чешуёй и рыбак был почти уверен, что занесло его из каких-то нездешних вод. Никогда подобное слово не водилось на Каспии и не могло в него попасть ни через Волгу, ни через устья Терека или Сулака. Он разглядывал слово, а оно трепыхалось в ведре с морской водой, глядя на новый неизведанный мир, в котором существам подобным ему сподручнее летать, чем плыть.


Слово зашептало, заговорило, зазвучало, и слышал рыбак сидя на берегу, как заскрипели полы в старом доме на улице Краснофлотской, как отозвалась на давно забытый зов дверца в старой филармонии, как запахли посреди июля акации на улице Маячной, как подул свежий ветер в листве дерева на перекрестке Горького и Оскара.


После обеда, как обычно, он пошёл обратно.


Пакет в этот раз был пуст. Пойманное слово он выпустил в море, и оно уже уплыло далеко от берега.


Рыбак шел и временами улыбался чему-то внутри себя.


Он чувствовал, несмотря на зной, что жара побеждена. Что прохладный ветер уже шепчет в деревьях и в волосах женщин. Что с Тарков к морю бежит невидимый холодный ручей. И что где-то в старом здании охранник наконец нашёл ключ от дверцы, которую много лет никто не открывал.

### Куколка (рассказ). Автор: Горшков Максим

Исидора споткнулась и охнула. Она подумала, что охнула как-то по-простецки и что это на нее действует деревня, где она гостила последние две недели.

Когда старшая сестра пригласила ее приехать, она подумала: почему бы нет? Давно не была, дали отпуск, сын у бабушки, поэтому вперед в родную деревню к запаху навоза: коровьего — вполне терпимого и даже ностальгически приятного, свиного неприятного, но у сестры нет свиней, а есть только коровы, козы и куры.

Исидора отличалась от сестры — была тоньше, аристократичнее, и в свои тридцать нравилась мужчинам. Сестра, которая им не нравилась, называла ее насмешливо куколкой.

Исидора была недовольна жизнью. Ей всё было не так. Не такая хорошая еда, погода, общение, секс. Она как будто бежала к счастью, протягивала к нему руки, но оно всегда было на шаг впереди. От этого она стала нервным человеком.

Две недели они ели много жирного.

— Вкусное должно быть жирным, — говорила сестра, — например, торты или плов, или чебурек, а все невкусное нежирное — хлебцы для диет или гречка.

Еще они пили самогон и смеялись, и плакали, вспоминая прошлое, друзей, врагов, покойных родителей, которые назвали одну из них Исидорой, в честь деда — Сидора, а другую просто Таней.

Вспоминали, как маленькая Исидора любила всех сравнивать с разными птицами, как она уехала учиться в город, вышла замуж, родила ребенка, который уже ходит в школу.

Вспоминали, что Исидора все время была недовольна мужем, а когда он начал изменять, утвердилась в своем недовольстве и развелась.

Попрощавшись с сестрой поздним вечером, она торопилась на вокзал, чтобы уехать домой, в город. Сестра ушла в ночную смену и не смогла ее проводить.

Споткнувшись и по-деревенски охнув, Исидора прошла несколько метров и почувствовала боль в левой лодыжке. Боль нарастала, расходилась по ноге.

— Помочь? — послышалось справа, и она поняла, что заметно хромает и что это вызывает чье-то сострадание. Сострадала баба Надя, толстая с тонкой длинной шеей.

— Это ты, Исидора! Не признала. Лет десять не навещала нас.

— Да, баба Надя, а теперь приехала и вывихнула ногу.

Баба Надя по-гусиному покивала, вытягивая голову вперед.

Исидора кивнула.

— Иван! — старуха выбежала к дороге и, размахивая руками, как крыльями, остановила старую иномарку. Водитель опустил стекло.

— Иван, отвези ее на вокзал, она ушиблась.

Водитель мотнул головой Исидоре. Та, кряхтя, залезла в заднюю дверь, оперлась на сиденье и тут же брезгливо убрала с него руку — оно было в крошках.

Водитель закурил, но делать замечание было неуместно.

— Мы учились в одной школе, — вспомнила она, глядя на большой щетинистый подбородок Ивана в зеркало заднего вида.

— Не помню, — признался тот, потирая затылок.

— А я помню, вы были старше на два класса.

— Тогда понятное дело. Разве запомнишь всех малолеток?

По пути Исидора вспоминала местных, а Иван про них что-то говорил.

— У рынка жил такой бородач со сломанным носом.

— Петр, знаю рыбачим…

— А рядом Наташка, она еще забеременела в школе.

— Да, у нее уже четвертый муж. Ревнивый, мы недавно дрались...

— Еще помню, был Матвей, который у нас украл курицу.

— А, тот помер — спился.

— Денег не надо, — снисходительно произнес Иван, когда они доехали до железнодорожного вокзала.

Исидора хотела выйти, но не смогла, потому что ее нога теперь болела невыносимо.

— Не могу, нога болит, — призналась она виновато и слегка заскулила, показав готовность плакать.

— Ну тогда в клинику?

— Давайте, — согласилась Исидора страдальческим голосом.

Клиника находилась в маленьком полузаброшенном поселке в пятидесяти километрах от деревни.

В дороге она говорила о готовности оплатить поездку, но Иван отказывался стандартными фразами:

— Не надо, не чужие люди… Я на человеческом горе наживаться не буду... Зачтется на том свете...

Они вошли в тусклое помещение клиники. В огромном коридоре с высоченными потолками и желтыми стенами, как черное пятно в углу, сидел старик-сторож.

Он оказался полуглухим и отвечал на вопросы вопросами:

— А? Ась? Чего? А?

Потом махнул рукой вглубь коридора.

Они двинулись в указанном направлении, встретив по пути молодую сутулую женщину с широко посаженными глазами, похожую на курицу.

Они вошли в приоткрытую дверь и увидели человека лет тридцати, в белом халате, с длинным носом, похожего на ворона. Он улыбался, но только губами. Его темные глаза были абсолютно холодны.

Исидора подумала, что примерно так выглядели глаза ее отца, когда он умер.

Человек ей понравился.

— Врач дальше по коридору, — сказал он.

В следующем кабинете сидел крупный уставший усач лет шестидесяти.

— Ушиблась, хромает, — сообщил Иван, поздоровавшись.

— Ушиблась, значит будем лечить.

— Ну, я пошел, — сказал Иван и Исидора, подняв брови домиком, показала ему благодарность.

— Болит и начало неметь. — Она поглаживала левую лодыжку.

Доктор оформил документы, отвел ее в рентген-кабинет, а потом уложил на койку в одну из палат.

— Кость треснула, и нужен гипс.

Тепло помещения и желтый цвет стен болезненно умиротворяли.

Врач принес шприц и, прыснув вверх, освободил его от возможных пузырьков. — Обезболивающее.

— Местное? — Исидора встревожилась. Она слышала о том, что от общей анестезии умирают и становятся инвалидами.

— Местное, — успокоил тот, протирая ее ногу спиртом. Она закрыла глаза, почувствовала укол и охнула.

Из онемевшей ноги уходила боль.

— Отрадно, — подумала Исидора и решила, что это деревенское слово, которое она переняла за время отпуска у сестры.

Доктор-усач достал принадлежности для гипсования, а мужчина-ворон прикатил устройство, похожее на маленький кран.

— Практикант, — сказал доктор, показав пальцем на ворона.

— Колготки придется снять, — сообщил тот.

Исидора спустила колготки до колен, а он стащил их дальше и постелил на кровать пленку.

Она огорчилась от того, что ее ноги не бриты и темные волоски торчат, портя вид. Мужчины так добры, а она заставляет их смотреть на волоски. Почему она не блондинка? Их волоски не так заметны.

Доктор с практикантом загипсовали ногу, подвесили за крюк бандажом и вышли.

Исидоре стало уютно, и она начала засыпать. Зашел усатый доктор, теперь в пальто.

— Я ухожу. За вами посмотрит практикант. Завтра с утра уезжает, но я к тому времени, думаю, вернусь.

Исидора кивнула, доктор ушел, и она заснула полностью.

Она проснулась от стонов за стеной и подумала, что кому-то больно, но потом поняла, что это звуки удовольствия. Наверное, это мужчина-ворон наслаждается с женщиной-курицей. Им хорошо, а ей одиноко и плохо -- у нее треснула кость.

В палату зашла женщина-курица, размякшая и довольная.

— А вы тоже практикант? — спросила ее Исидора.

— Нет, я пациент и просто помогаю тут со скуки.

Исидора посмотрела на свою загипсованную, подвешенную ногу, и ей стало тревожно. С детства она страдала клаустрофобией, но повода для нее давно не было, и она почти забыла о ней, но теперь вспомнила.

Она заерзала в кровати. Очень захотелось встать или скатиться и ползти. Стало стыдно. Она приехала ночью со своей больной ногой, ее заботливо лечат, и тут она станет жаловаться на клаустрофобию.

Зашел практикант, и тревога стала меньше.

— А вы знаете, что происходит с гусеницей, когда она окукливается? — спросил он.

— Нет.

— Она превращается в бульон. Внутри куколки нет ни органов, ни глаз, ни рта, ничего, а потом она становится бабочкой.

Пока он говорил, было спокойно.

Он обошел койку, взял правую ногу и, аккуратно обвязав ее, повесил рядом с левой.

— Это чтобы давление крови было одинаковым в двух ногах.

Исидоре было все равно, зачем практикант это сделал; главное, чтобы он говорил.

— А если она по каким-то причинам не превратится в бульон, то изменения не произойдет, и она останется гусеницей, — закончил он мысль и снова начал готовиться к гипсованию.

Исидоре стало тревожно.

— Зачем снова гипс?

— Для другой ноги. В ней кость тоже треснула. На рентгене это сразу не увидели.

— Но она не болит.

— Не хотите, не буду гипсовать, но потом не жалуйтесь, — практикант равнодушно пожал плечами.

Исидора почувствовала, что правая нога действительно болит.

Вот левую вылечат, — подумала она, — а в правой появится опухоль, и все зря. Бескорыстный Иван зря ее возил, зря она ночью отвлекла начинающего специалиста и пациентку-ассистента, зря лежала и мучилась клаустрофобией.

— Ладно, делайте.

Ассистентка готовила гипсовую марлю, а практикант накладывал ее на правую ногу. Она не была обезболена, поэтому прикосновения мужчины были приятны и успокаивали, как будто касаясь ее тела, он становился его хозяином, забирал волю и одновременно — страхи.

Он был не в ее вкусе. В других обстоятельствах его вороний нос, его голос, движения раздражали бы ее, но сейчас этот человек ей почему-то нравился.

Исидора закрыла глаза. Стало хорошо, сладко. Она погрузилась в дрему. Привиделась деревня, родители были живы. Вот они идут с матерью пасти коз. Вот дед Сидор угощает ее конфетами. Вот отец будит ее в школу, но она не хочет вставать, потому что нет ничего лучше, чем прозрачные, блаженные утренние сны.

— Просыпайтесь, — разбудил ее голос практиканта. — Снимайте блузку.

Страх родился где-то в тазу, начал подниматься вверх и дошел до головы. Стало дурно.

Она подумала, что попала в беду, что сейчас будет насилие, возможно, сексуальное.

— Зачем? — ее голос дрожал.

— Ноги у вас уже в гипсе, а руки, туловище и голова — нет. Непорядок.

Исидора что есть мочи завопила. Она вопила, пока хватило воздуха, а потом набрала еще и завопила снова.

Она начала дергаться, но быстро поняла, что с загипсованными прямыми ногами, которые делали ее похожей на циркуль, она не может ни сопротивляться, ни убежать.

Практикант стоял, закрыв уши ладонями, и смотрел в окно.

В коридоре послышались шаркающие шаги, и вошел старый сторож.

— Спасите, он меня хочет убить! — прокричала женщина в исступлении.

— Ась? — не расслышал старик.

— Спасите, он меня хочет убить! — прокричала она то же самое и немного расстроилась своей неоригинальности.

— Ась? — повторил старик.

— Психоз, — объяснил практикант старику на ухо. — Обострение.

Тот понимающе промычал и вышел.

Следом зашла женщина-курица.

— Помогите мне, — проскулила Исидора. Та сделала непонимающий вид.

Практикант снова смотрел в темноту окна. Он, казалось, мог так простоять сколько угодно, но она не может просто лежать, потому что обездвижена и ей некомфортно. Ей никогда не было так некомфортно — может, только в детстве, когда ее пеленали, но она этого не помнит.

— Я не собираюсь причинить вреда, — сказал практикант, когда Исидора перестала кричать. — И совсем непонятно, зачем вы сопротивляетесь. Здесь больница, и мы знаем, что для вас лучше.

Как же сладко он говорил…

Женщина-курица посмотрела на нее с заботой.

Неожиданно Исидора захотела верить этим людям. Вдруг они хотят ей добра? Ведь ее не режут и даже не насилуют, а всего лишь гипсуют. Нога разболелась, и боль перешла в поясницу, значит поясницу надо загипсовать, и спина, кажется, болит, и спину тоже.

Она обмякла, расслабилась и поняла, что успела обмочиться. Стало стыдно.

Она закрыла глаза и почувствовала, как заботливые руки приподняли ее. Лязгнули ножницы, ее освободили от трусов, вытерли мочу и продолжили гипсовать.

Тревога улетучилась, в голове стало пусто и хорошо. Непонятно, что делают эти люди, но, наверное, что-то хорошее.

Когда гипс лег на глаза, она почувствовала, что опускается вниз, покачиваясь из стороны в сторону, как падающий лист.

Темнота перед глазами стала объемной. Ее гипсовый кокон расширился до бесконечности, а тело исчезло. Она была точкой в бесконечной непроглядной мгле.

Потом стало смешно. Она смеялась без причины и поняла, что смеху никогда не нужна причина и он сам по себе причина быть.

— Меня нет, — сказала она, смеясь и эхо этих слов отразилось от границ бесконечности, вернулось в ее голову и превратилось в сладчайшую музыку. Она наслаждалась. Перед ней возникли бесчисленные звезды, черные дыры, кометы, планеты; они рождались, жили и умирали, снова рождались, и все это происходило от ее наслаждения.

Хотелось, чтобы это продолжалось вечно, но кто-то постучал снаружи. Стук увеличивался, а потом что-то захрустело. Свет озарил темноту, и Исидора зажмурилась.

— Жива? — спросил кто-то хрипло и неприятно.

Женщина приоткрыла глаза и увидела встревоженного доктора-усача.

Рядом с ним стоял полуглухой сторож и женщина-курица.

— Что у вас тут творится? — негодовал усатый.

— Ась? — не понял старик.

— Кто ее загипсовал?

— Это практикант, — сообщила пациентка-ассистент.

— Где он?

— Уехал в город. Практика же кончилась.

— Я уволюсь, ей-богу!!! — доктор с виной в глазах посмотрел на Исидору и развел руками.

Вскоре ее выписали, и неделю она прожила у сестры.

Исидора ехала на электричке в город, смотрела в окно и улыбалась. Нога почти прошла. Она наслаждалась видом, и ей казалось, что деревья, дома, трава, небо, весь мир существует благодаря ее наслаждению. Наверное, это скоро пройдет, и жизнь снова навалится на нее проблемами, но это неважно: сейчас она была полностью довольна.

### Так начинается утро (лирические миниатюры). Автор: Муаллим (Джаферов) Фазир

ТАК НАЧИНАЕТСЯ УТРО

мой возлюбленный друг Сулейман говорит, что намаз – как строительные леса для настоящей жизни, которая наступит потом.  – Строительная конструкция, – говорит он. Я хотел ему ответить, что любая регулярная практика – как строительные леса и любая – духовная. Хоть чистка зубов по утрам.  Но мне захотелось угодить Сулейману и, пристально глядя в его глаза, я смолчал.


РОЖДЕНИЕ ПРОРОКА

мой возлюбленный друг утверждает, что смерть к человеку явилась впервые, когда он научился писать. Но когда он читать научился, то стал возрождаться. – Читай! – Но я не умею читать. – Читай! – Что читать?                                      – Читай: нет бога…


ЧТЕНИЕ ВСЛУХ

мой возлюбленный друг  объяснил мне, что  Кор’ан с арабского означает "чтение вслух". – Значит, когда я тебе читаю стихи, я тоже немного религиозен? Он смеётся и, прищурясь, закуривает. И когда он курит в окно, я подхожу к нему, чтобы глотать дым, который он выпускает изо рта. Этот дым – словно мысль, он перемещается в мой рот и становится эмбрионом слова. В соседнем доме, в жолтых окнах, наверное, думают, что мы паровозики пускаем. Нет, я просто запах дыма люблю.

СТИХИ

мне кажется, что стихи вообще появляются из одной строки. Вырастают из одной слезы, как человек из капли. Потом растут, развиваются, развеваются, разливаются.

ГОМЕР

он говорит, что вся поэзия расположилась между Гомером и нами. Условно. Гомер предчувствует нас – мы вспоминаем Гомера.Только надо ослепнуть, чтоб увидеть.

УЕЗЖАЕТ

мой любимый товарищ говорит мне, что мысли рассеяны в пространстве. Их тоже надо собирать своим телом, как собирают пыль конопли в зарослях. Ходи, говорит, путешествуй не ради эмоций. Путешествуй и – думай.

РУМИ

Я спросил у своего сердца: что ты делаешь? Оно ответило: увеличиваюсь.

Я БУДУ СКУЧАТЬ

мой возлюбленный друг Сулейман говорит, что человек мыслит пальцами рук.  С тех пор, как заменил карандаш на клавиатуру, блокнот на экран, я плохо соображаю. Я не чувствую мыслей. Не вывожу их, а выбираю.  Из мастера я стал инструментом. Это скучно, как разобщенное зачатие.  – Я буду отправлять тебе письма в конверте.

ОХОТА

мой возлюбленный друг говорит, что бог охотится на раненых, как хищник... что бог у разбитых сердец.


РАЗНОГЛАСИЯ

я говорю ему: мне кажется, именно книга превратила человека из созидающего и живущего в человека переживающего и пережёвывающего. С появлением книги человек оставил бога и стал поклоняться его знакам.Он не соглашается, мне кажется.

ВСЁ ВОЗВРАЩАЕТСЯ, ПОТОМУ ЧТО ВСЁ ЕСТЬ

он написал мне записку: «Любая смерть – в каком–то смысле самоубийство». И пошёл в мечеть на намаз.  Я сидел, уставившись в слова. Ни о чём не думал. А потом он вернулся. Подошёл к моему столу, коснулся плеча и сказал: «Любое рожденье – по договору»


ИЗВНЕ

– а веришь ли ты, что за поворотом нас ждёт неизбранная дорога, запасной сценарий? – не знаю. – а веришь ли ты, что можно прохаживаться по времени? Например, повернуть сейчас направо и – в детство шагнуть, или в юность, или в смерть? – не знаю. – а веришь ли ты в другие миры, в миры ангелов и джиннов, что нас сопровождают даже сейчас, когда мы идём по освещённым московским переулкам?  – не знаю.  Но я верю, что для Аллаха нет ничего невозможного, ибо он всемогущ и всеславен. – а веришь ли ты, что я полюбил тебя с первого слова? потому что слово твоё было средоточие мысли, концентрация и напряжение его, а не просто звук. Не шелуха, а ядро идеи.  – я верю, что Аллах делает то, что захочет, и нет ему преграды, и ему принадлежит вся власть.


ВО СНЕ

он повторяет, как в бреду: "легче верблюду..."

А ПРОСНУВШИСЬ

мой возлюбленный друг говорит мне: поэзия твоя – черешневое дерево за моим окном.

ОМОВЕНИЕ

мой возлюбленный друг говорит, что влюбленный думает телом, каждой клеткой

МОЙ ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ ДРУГ МОЛЧИТ

только это не информация и не сплетня. Это стихотворение

Я ГОВОРЮ

ибн Араби расшатывает и расширяет моё сознание, а Руми, наполняя, теснит и смущает его. Ну и что, что я читаю их в подстрочниках, ну и что! Слово – не единственный способ передачи знания; есть много других. Слово – узурпатор. Слово – хищник, слово – волк: быстрее перерезать бы горло, то есть отметить клыком, обозначить; а там и не важно – сумеет ли съесть. Вот почему так много мертвечины вокруг. Но настоящее знание не может быть поймано словом. Настоящее знание как запах любимого человека: не объять и не описать. Именно любимого – потому что, сколько б ни пытался, и малой толики – как передать?!

Запах – та же мысль, но не признанная словом. Запах – мысль, отвергнутая им. Запах – образ, не признанный словом. Я укутываю в твой запах своё сознание, смущённое и расшатанное. И засыпаю.

### Махачкалинская элегия (повесть). Автор: Идрисов Юсуп

Увертюра марта

Впоследствии причудливая память Джамала раскрошила весну того года на серию слабо связанных между собой эпизодов.  В целое соединял их разве что он сам. Он и Марьяна.

В марте Махачкала была затуманена тихим дождём. Осипшие, покашливающие пассажиры маршруток стремились по всё более сужающимся год от года артериям в центр. Где-то машины скопились в пробках — как тревожные предсказания будущих транспортных тромбов. Среди этих пассажиров был и герой нашей повести. Пропустив вперёд пожилых спутников по путешествию в маршрутке, он вышел и побрёл в сторону стадиона «Динамо».

Свернув с Дахадаева на Ленина, эту сановно-парадную витрину нашего города, Джамал направился к так называемому «Дому быта». Наверное, красивее и уместнее было бы указать его ориентиром соседнее здание — «Дворец бракосочетаний», но не будем пока спешить.

В возвышавшейся за «Домом быта» элитной новостройке его прихода ждали младшая сестра покойной матери — тётя Тамара и её муж, египтянин Шамси, бывший моряк, а ныне преуспевающий торговец китайскими товарами. Они всегда ему нравились. Самые образованные и яркие из его родственников. Тётя, несколько лет прожившая в Порт-Саиде[1], обставила квартиру в египетском стиле. На стенах гостиной висели папирусные свитки со стилизованными рисунками пирамид, сфинксов и иероглифов.

Оба они — Шамси и Тамара — души не чаяли в единственном и долгожданном сыне, Камиле. Ему исполнялся год, что и было формальным поводом для их встречи. Родственники Джамала устали ждать, пока он найдёт себе избранницу по душе, и стали искать избранницу по своим душам. На посиделки пришли отец и его сестра — тётя Джума, а также брат Тамары — Амир.

Джамал вспомнил их недавний с ней разговор по телефону.

— На днях ко мне приходила Джума и жаловалась, что сам ты никак не устроишь свою судьбу, а её варианты отклоняешь. Попросила найти тебе какую-нибудь хорошую кандидатуру, пусть и разведённую. Мол, другая за разведённого, да ещё и за город в общий двор точно не выйдет. А я ей возражаю. Говорю, что ты красив, высок, ещё молод, образован. Почему, спрашиваю, он должен выбирать именно из разведённых? Мы ему всем девушкам девушку найдём. Есть варианты... — многообещающе посулила тётя. Её голос был приятным, обволакивающим, как тёплый плед зимой.

Раньше Джамал прохладно относился к идеям родных с кем-нибудь его свести, но тронула Тамарина вера в его достоинства, которые он сам давно оценивал куда скромнее. Потому он и согласился рассмотреть предложенные варианты поближе.

Вскоре с холода пришли долгожданные гостьи: подруга тёти Тамары — Нина и её дочь Марьяна. Джамал, как всегда, страшился грядущего разочарования. Разочарования не было. Были большие зелёные глаза и очаровательная улыбка. Высокая, вся по-девичьи ещё угловато-тонкая, белокожая, с тёмно-русыми волосами. Ему всегда нравились такие девушки. Его тип. Мать была её полной противоположностью: невысокая и несколько грузная, но с приятным лицом, сохранившим следы былой красоты. Юная гостья нежно возилась с карапузом, что Джамал про себя тут же отметил.

Тётя Тамара позвала всех к столу. Пока они пробовали различные блюда — как местные, так и приблизительно-арабские, — тётя поведала им историю о поисках нового жилья.

— Хотя это очень хороший район, но как родился Камиль, мы задумались о частном доме. Потому искали с Шамси в Пятом посёлке подходящее жильё и по объявлению зашли в один дом, выставленный на продажу. Разговорились с хозяевами, а их сын говорит родителям, что ему нужно поскорее идти на зачёт в Госакадемию.

—Ты учишься в Госакадемии?

— Да, на юриста.

— У меня племянник там раньше работал.

— А как его зовут, может, я его знаю?

— Джамал, — сказала я, а потом пояснила. — Джамал Алиевич.

— О! — воскликнул тот парень. — Джамал Алиевич принял большое участие в моей жизни.

Я удивилась и спрашиваю его:

—Как это?

— Шёл он как-то год назад по коридору и видит меня грустного, спрашивает: «Отчего ты такой кислый?» Отвечаю: «Да вот пересдача за пересдачей». А Джамал Алиевич вздыхает и говорит: «Плохо, брат, плохо. Не расстраивай своих родителей, старайся ради них». И подумал я потом: «Вот, если совершенно посторонний человек моих родителей жалеет, так что же я не пожалею?» Под влиянием его слов я включился в учёбу, работал над собой, и уже второй год ни одной пересдачи.

Услышав слова тёти, Джамал даже подобрался. Прежде он считал годы работы в покинутом им прошлым летом вузе зря потерянным временем. Оказывается, это всё же не совсем так и он положительно влиял на учащихся. Ему вдруг стало тепло на душе и захотелось любить всех людей или хотя бы вот эту милую симпатичную девушку напротив.

Пришёл брат, поздравивший родителей именинника и тут же погрузившийся в телефон. За столом обсудили все свежие новости из жизни близких и перешли, как водится, к новостям политическим. Шамси, давно получивший российское гражданство, был очень доволен существующими порядками. На досужие рассуждения отца Джамала о неустройстве российских дел он страстно возражал:

— Вы ещё не знаете, как ужасно у нас. Народ голодает. Садат, Мубарак, Мурси, Сиси приходят и уходят, а в деревнях всё также ни всякий день едят досыта, и всё та же повальная неграмотность, что и сотни лет назад. Нет, Россия — великая, богатая страна!

Джамал уже не в первый раз был свидетелем таких споров, и они ему давно наскучили, но не лез он и в телефон, полагая это неприличным. Пялиться на гостью было ещё неприличнее. Тем более их даже не представили друг другу. Из неловкого положения его вывело предложение тёти:

— Пусть молодые прогуляются.

Мать одобряюще кивнула дочери. Они оделись и вышли.

— Куда пойдём? — спросила девушка, подняв на Джамала свои большие глаза.

— Давай к морю.

— Давай.

Море, гомон чаек. Плеск волн, плеск крыльев. Он рассматривал новую знакомую. В ней гармонично сочетались высокий рост и девичья грация. А еще ей очень шли эти шапочка и шарфик.

— Тебя зовут Марьяной, интересное такое имя, — попытался начать разговор Джамал с самого банального.

— Какое такое? — спросила девушка.

— Интересное, как бы и не редкое притом.

— Ну, когда я родилась, была мода на мексиканские сериалы, имена из них. Так-то мама с бабулей хотели назвать Марианой, но потом написали вот так.

— По-моему, правильно сделали. Мариана — это как-то, э-э, чуть официально что ли? А вот это «я» посредине добавляет уюта.

— Очень мило, — согласилась его собеседница, вознаградив его за комплимент очаровательной улыбкой.

Они шли и молчали. Наконец Марьяна нарушила тишину:

— Тебе же не двадцать шесть, правда ведь?

Джамал улыбнулся этой маленькой уловке своей тётушки с его возрастом и после некоторой паузы ответил:

— Нет, уже порядочное время не двадцать шесть.

— А сколько, если не секрет?

— Секрет, но так и быть — скажу, — отвечал Джамал, улыбаясь её детской непосредственности. — Пошёл тридцать второй...

Промолчав с полминуты, он попытался пошутить:

— А тебе точно девятнадцать или всё-таки двадцать четыре?

— Нет, всё-таки девятнадцать, и то исполнилось-то пару недель назад, — грустно вздохнув, ответила девушка.

— Поздравляю!

— Спасибо, но я не праздновала.

— Отчего?

— Тебе не сказали? В январе не стало моей бабушки. Я её очень любила.

— Не знал. Искренне соболезную тебе.

— Спасибо.

— У нас тоже недавно умер дядя. Молодой был.

— Очень жаль. Прими и ты мои соболезнования.

— Спасибо. Так-то он не родной дядя, но без отца осталось трое маленьких детей и, в целом, для моего отца и его сестёр он был как родной.

— Я тоже любила бабушку. Она у меня была добрая-добрая. Я так много плакала, когда её не стало...

Мартовский ветер выдувал из глаз слёзы. Рокот волн, говоривших друг с дружкой на своём, только им понятном языке.

— Какие фильмы ты любишь смотреть?

— Разные. Чаще детективы, но могу и мелодрамы, особенно советские. А ты?

— О! Я обожаю «Сумерки»! Это такой сериал по вампирской саге Стефани Майер.

Марьяна долго рассказывала ему о содержании сериала «Сумерки».

— Эдвард, он такой классный, а Белла меня порой раздражает... — обычная девичья ревность к избраннице героя.

Джамал ничегошеньки во всём этом не понимал, но ему нравилась страсть, с которой девушка пересказывала ему незатейливую вампирскую сагу.

На пару минут его наполнила вера в будущее. И глядя на Марьяну, он поймал себя на мысли, что перед ним не просто девушка, а весенняя почка, которая вот-вот распустится в цветок. Ему сильно хотелось в неё влюбиться.

— Вы живёте только с мамой? Что с твоим отцом?

— Он бросил нас, когда я была совсем маленькая... Я его совсем не помню.

— Грустно, — Джамал напрягся, вспомнив, что и отец его бывшей жены поступил таким же образом. — Ну, а братья, сёстры у тебя есть?

— Есть брат. Он чуть младше тебя. Живёт в Подмосковье. Делает там обувь. Всё никак не женится. Мать очень сердится на него. И за это, и за то, что редко нас навещает. Вот только на похороны бабули приехал, а до этого года два мы его не видели.

— Мне понравилось, как ты игралась с Камилем. Вы часто бываете у моей тёти?

— Не то, чтобы часто. Так по каким-то праздникам, раз в месяц или два. Ну, как это у всех бывает. Мы живём через одну улицу от улицы тёти Тамары и чаще сталкиваемся в местном универмаге. Там моя мама с ней и познакомилась. Камиль очень капризный, но милый, люблю таких пухленьких детишек как он.

Джамала нравилась непосредственность девушки, как и та нежная интонация, с которой она говорила об умершей бабушке.

— Как ты относишься к религии? — неожиданно спросила его Марьяна, когда они уже шли от моря к дому тёти.

— Я практикующий мусульманин, но далёк от фанатизма, а что? — ответил Джамал после короткого раздумья.

— А я полумусульманка-полухристианка. Я обе религии соблюдаю. И Уразу-Байрам и Пасху одинаково праздную.

— Мда уж... — пробормотал он, не зная, что и сказать. Вопросы религии в обыденной жизни его занимали мало, тревожа в моменты духовных кризисов и утрат, но тем не менее он был сыном своей общины, для которой принадлежность к исламу была некой данностью, оболочкой бытия. И всё же он жаждал продолжения общения. Хотя бы из любопытства.

Они обменялись номерами, а на следующий день он приобрёл свой первый смартфон с тем, что скачать на него «WhatsApp» для общения с новой знакомой. В первый же день они обсудили всякую всячину и договорились встретиться на выходных.  Девушка работала администратором на ресепшене одной из модных частных клиник и была привязана графиком к рабочему месту.

Встретившись на выходных, Джамал и Марьяна поехали на каток, расположенный подле кинотеатра «Россия». Девушка изящно и с лёгкостью обулась в коньки. Ему удалось это сделать лишь с третьей попытки. Подходящего размера не было. Взял на размер меньше, что причиняло ему сильный дискомфорт. Она с азартом проносилась через ледяное пространство. Он же, напротив, робея, жался к стенкам. Несколько раз он пытался проехаться, ни на что не опираясь, но всякий раз падал, благо успевал выставлять вперёд руки, и вместо смеха вызывал только улыбки. С досадой и завистью он смотрел на школьников, мчавшихся справа и слева от него.

У Джамала ныли все суставы и мышцы, но он делал вид, что всё прекрасно. Улыбался и шутил, повторяя про себя максимы из кодекса «Бусидо», но под благовидным предлогом быстро откланялся, чтобы охать, стонать и сетовать на судьбу наедине с собой. Спустя пару часов, в полной мере овладев собой, он вспоминал о случившемся с самоиронией.

Он зачастил в гости к новым знакомым. В основном приходил на выходные, но иногда и в будни, когда ей удавалось выйти на пару часов раньше. Их маленький домик притаился в глубине общего двора, вход в который пролегал под старой, ещё досоветской, аркой. Тётя Нина, так он теперь называл Марьянину мать, учила его разным карточным играм. О некоторых из них он раньше и не слышал. Ему очень нравились шутки и присказки, которыми они постоянно обменивались во время игры, вроде: «Раз пошла такая пьянка — режь последний огурец», «Как ты, чуфырик?»

Вообще, человек, воспитанный в строгости, сдержанности и даже чопорности в рамках старого дагестанского воспитания, он тянулся к людям эмоционально-открытым, непосредственным, ясным и прозрачным до самого донышка. Таких он почти не встречал, и теперь ему показалось, что вот, наконец, встретил. Настоящих людей, которым нет никакого дела до того, что о них думают другие.

Марьяна очень любила пешие прогулки. Иногда с ними бродила их мать, а один раз — Марьянина подруга Джамиля. Внешне она была её полной противоположностью: напоминающая внешне скорее парня, и голос её был с хрипотцой.

По возвращении с одной из первых их общих прогулок, Марьяна ему сказала:

— Знаешь, а ты похож на отца Эдварда. Он такой классный. Смотри, вот, действительно ведь похож?!

Девушка показала фото на экране своего смартфона. На Джамала с него глядел явно преуспевающий на вид американский актёр лет сорока с добродушно-лукавой улыбкой. Он отметил своё некоторое сходство с ним. В плане шевелюры он даже позавидовал актёру. Чуть погодя она раскрыла домашний альбом. На чёрно-белом фото в объектив смотрели её молодая мать и незнакомый лысоватый и усатый мужчина лет 30.

— А это мой отец, — сказала сухо Марьяна. — После развода с мамой он завел новую семью и никогда не вспоминал о нас. Что он только не выдумывал чтобы от выплаты алиментов уклонятся... Эх… времена в 90-е, да и потом, ты сам понимаешь, были очень тяжёлые. Мы долго мыкались по квартирам, пока не осели здесь.

В застывшем чёрно-белом мужчине на фотографии не было ничего общего с подвижной зеленоглазой красавицей. Марьяна, словно бы прочитав его мысли, скривив свои пухлые губки, пояснила:

— Не знаю, чем он даже очаровал мою мать... Спрошу как-нибудь... Но, кстати, мы неплохо общаемся с его младшим братом. Он живёт на горке возле Маяка. Дядя Арсен и внешне совсем не похож на моего папашу, скорее на Патрика Суэйзи...

Джамал отметил про себя, что и в ней есть некоторое отдалённое внешнее сходство с Суэйзи, только глаза совсем другие. «Одни актёры вокруг» —   мелькнуло у него в голове. Девушка рассказывала истории из их нелёгкого с братом детства. Особенно его умилило её воспоминание о том, как они посреди холодной зимы спасали рыбку из разбившегося аквариума в тазике тёплой воды. Думая об этом, он невольно поймал себя на мысли о сходстве собственного отношения к Марьяне с неким подобием покровительственно-отеческой заботы о ребёнке, но не мог никак решить — хорошо это всё-таки или плохо?

Любимым писателем Марьяны был модный Эльчин Сафарли. Она много рассказывала о его романе «Сладкая соль Босфора» и выведенной там умной собаке Айдын, которая ей особенно пришлась по душе. Джамал ничего не знал ни о Сафарли, ни о соли Босфора, но ему нравилось ходить с ней вдоль моря и слушать крики чаек, и слышать растворённые в воздухе ароматы каспийской соли и морских водорослей.

Дома всё было куда прозаичнее. Младший брат наседал:

— Джамал, поскорее женись, я устал, уже третий год жду, пока ты женишься.

— Три года назад я был ещё женат.

Джамал понимал, что неприлично как-то давить на Марьяну и ускорять развитие их отношений. В конце концов, у неё совсем недавно умерла бабушка, но всё же его тревожила мысль, что если брат опередит его, то заявит права на пристройку, в которой он жил, ведь молодой семье нужен свой угол.

Как-то Нине и Марьяне понадобилось передвинуть массивный и тяжёлый шкаф. Джамал набрал учителю физкультуры Рамазану и попросил подсобить. Тот подъехал через час. Крупный, плечистый и рукастый, он почти в одиночку воплотил затею хозяек в жизнь.

— А теперь будем пить чай и играть в карты.

Рамазан с удовольствием резался в карты, бросая исподлобья лукавый взгляд на Нину, Марьяну и Джамала.

Вышли они вместе. Рамазан по природе был немногословен. Наконец у Каспийской остановки, где их пути расходились, он сказал:

— Красивая девушка.

— Ты считаешь?

— Да, только волосы, как по мне, чуть редки, и, кажется, она из-за этого комплексует. Но ты ей нравишься.

— Ты думаешь?

— Судя по её взгляду — да. Ты ей не безразличен. А вот мамаша себе на уме. Совсем не простая дамочка. Но я тебя поздравляю. Ты как-то жаловался на жилищные условия, что брат на что-то там претендует и что живёшь далеко от работы, а теперь домик в самом центре.

— Нет, тут мне ничего не обломится. У неё ведь брат старший есть.

— Подумаешь, брат. Он с ними не живёт? Иначе бы вы с ним сами справились.

— Да. В Подмосковье он.

— Ну-у, оттуда мало кто сюда возвращается. Большого тухума[2], как я понял за ним тоже нет. При желании можно дело повернуть так, что всё только ваше с Марьяной будет, а ему шиш. Это дело обычное.

— Нет, не по-людски это.

— Дело твоё. Давай, брат, увидимся на работе. — Рамазан пожал мозолистой медвежьей лапой длинные, но не жадные пальцы несостоявшегося пианиста.

При всей зацикленности на себе Джамал был неспособен на бесчестные, циничные поступки. В нём сохранялась рыцарственность поверженного Дон Кихота.

Работу Джамал выполнял всё более небрежно, еле скрывая собственную скуку. Директор, застав его за перепиской с Марьяной во время урока, своим мягким, но настойчиво взывающим к совести голосом сделал ему замечание:

— Джамал, я погляжу, и ты подсел на этот «WhatsApp»…

Накрыло чувство вины. И всё же он пошёл не на субботник, а во двор за аркой. Вечером он позвонил коллеге — учителю химии:

— Ну, что, директор заметил моё отсутствие?

— О да, убивался, так убивался, но всё-таки так и не умер.

Апрельское солнце

В омутах её печальных и красивых глаз за всем внешним дагестанством и славянством таилась тайна давно сгинувшего лесного прибалтийского народа — пруссов. Из рассказов Марьяны Джамал узнал, что её недавно скончавшаяся бабушка по происхождению была литвинкой с Полесья. А если копнуть ещё глубже, то род её брал начало ещё дальше на севере, у янтароносных берегов Балтийского моря. Согласно Яндексу, тысячу лет назад пращур Марьяны княжил над племенем пруссов. И это было вовсе не выдумка, как это часто бывает с родословными разнокалиберных депутатов и прокуроров, а если и выдумка, то довольно-таки древняя. Когда он об этом думал, то перед ним вставали образ суровых воинов, кряжистых как окружающие их дремучие леса, и галантных ополячившихся литовских аристократов с белыми пышными барочными воротниками. И у всех были её глаза.

Мотнув головой, Джамал прогнал эти видения.

— Шестьсот лет нет в мире пруссов, а есть мы, такие молодые и весёлые, — едва не произнёс он вслух.

Он не понимал всех своих мыслей о Марьяне, но сознавал, что страстной любви к ней он не испытывал. Скорее тёплую расположенность, привязанность. Ему комфортно с этой девушкой. Иногда взгляд её становился беззащитным, и она начинала волновать его, но затем внезапно в лице у неё всё менялось и тогда эта девушка становилась непроницаемой и непонятной. «Непредсказуема, как мартовская погода в Махачкале», — сказал он себе в одну из таких минут отчуждения. Это интриговало его, но сколько он ни пытался разгадать её мысли, ничего не выходило.

Как-то Джамал зашёл проведать свою бабушку. Та между тем поинтересовалась, кем работает мама Марьяны.

— Уборщицей, — почти радостно объявил Джамал.

— Пф-ф, нам уборщицы не нужны.

— Как не нужны? — притворно удивился внук. — Разве ты сама не работала уборщицей на заводе имени Гаджиева?

Бабушка посмотрела взглядом, в котором читалась невысказанная боль за него: «Вечно ты тянешься к одним сирым и убогим...».

«Все люди на свете — избранные. Других не существует», — утверждал Альбер Камю, произведениями которого Джамал зачитывался в студенческие годы.

Практически после каждого посещения Джамалом дома Марьяны они бродили, плутали по городу, по знакомым и незнакомым его районам. Странствия одомашнивают пространство, возвращают памяти старые и приручают новые места. Во время очередной прогулки они прошли в сторону высоченной гостиницы «Ленинград» — в детстве он называл её не иначе как «небоскрёбом». Взглянув на здание «Детского мира», он вспомнил, как лет двадцать пять назад они заходили внутрь вместе с мамой, которой было гораздо меньше лет, чем ему сейчас. Тогда это здание казалось ему загадочным, огромным дворцом, а теперь — игрушечным домиком. Гулять по улице имени 26 Бакинских комиссаров было неудобно и скучно. Там не было даже тротуаров, захваченных ещё в 90-е чьими-то руками-загребухами. Потому они пошли по улице Стальского, мимо Русского театра. Здание было украшено барельефами, воспроизводившими не то грузинские, не то греческие мифы, пополам с русскими и дагестанскими мотивами. Заросший бурьяном холм за театром — это бомбоубежище. Когда ему было десять, он, гостя у своего двоюродного брата, нередко здесь играл с ним и с соседскими ребятишками в «Войнушку».

Они шли молча, переглядываясь.  Джамал любовался Марьяной. Её бледная кожа розовела под его взглядами. Девушка явно ещё смущалась его внимания. Они слонялись по улицам Батырая и Горького без всякой видимой цели. Она, по её словам, любила сам процесс ходьбы. Мол, это такая физическая зарядка после сидячей работы. Ему же, спустя годы, как-то пришла изящная мысль, что он бродил с ней с одной только целью — выбраться из лабиринта одиночества. Тогда Джамал этого не понимал. Просто шёл за компанию, чтобы побыть с ней. Это было куда интереснее посиделок с друзьями за бокалом пива и разговорами о причинах неровной игры «Анжи». По край мере в начале их общения.

В конце их прогулки Джамал рассказал Марьяне, что ему на пятки наступает Мурад, который годами ухаживает за их родственницей. Всё бы ничего, но брат на 7 лет его младше, и как-то неудобно его пропускать вперёд. О возможной угрозе собственной жилплощади Джамал предусмотрительно умолчал.

— Надо как-нибудь вместе с ними прогуляться, пообщаться, — предложила девушка.

— Хорошая идея.

Джамал, давно желавший примирения с братом, озвучил Марьянино предложение. Против его ожиданий, Мурад никакого энтузиазма не проявил и, напротив, усугубил их размолвку, сказав:

— Не находишь, что Марьяна очень похожа на твою бывшую?

— Нисколечко. Да как ты можешь судить? Ты видел её один раз и совсем мимолётно. Это, во-первых. Во-вторых — она гораздо искреннее и, главное, умнее. Вот, Диана любила читать Паоло Коэльо, а Марьяна предпочитает Эльчина Сафарли. Это большая разница.

— У них даже имена похожи. Рифмуются, по крайней мере. Тебе не кажется?

Джамал посмотрел на брата почти с ненавистью, но опять впустил в душу бациллу сомнения, привычку «дуть на воду». Срочно необходимо было принять противоядие, и он начал перестук с Марьяной по «WhatsApp»: улыбки, жестикулирующие человечки и сердечки. Много сердечек.

В первой половине апреля, с его забытым уже за предыдущие месяцы теплом, с улыбчивым солнцем, перистыми облаками, невыразимой свежестью, хочется сбежать не от мира, а в мир. И они отправились в путь, в очередной пеший марафон. Вот слева от них осталось загадочное псевдоготическое здание. Спустя несколько лет приятель Джамала журналист Дамир напишет о нём нашумевшую шуточную статью о том, что это остатки древнего храма. Прочие путано называли его рестораном или бывшей фабрикой. Наконец, они пришли в расположенный на берегу махачкалинского синего глаза — озера «Акгёль» — одноимённый парк развлечений, где сели на «Чёртово колесо». Когда они взмыли ввысь, Джамал запечатлел на телефон Марьяну — такую красивую на фоне ясного-ясного неба. Там, на самом верху, на несколько мгновений его посетило чувство, что весь этот город принадлежит ему, что он вовсе не мелкая букашка. Вот она — самая прекрасная девушка в мире, юная и любящая его. Ему хотелось в это верить.

Особенно девушка восхитила Джамала, когда на обратном пути они посетили выставку его знакомого художника в недавно открывшемся «Этноцентре», в самом начале проспекта имени Петра I. Она подолгу стояла возле каждой картины, фотографировала её и довольно дельно, на его взгляд, комментировала. И это притом, что он и сам не понимал смысла некоторых рисунков. Когда они выходили, художник их напутствовал:

— Вы будете прекрасной парой. Я вижу счастливые пары.

Джамал сиял, а Марьяна смущённо улыбнулась. Он искренне мечтал об уютном семейном гнёздышке. Вероятно, и она тоже, но по-своему. Девушка периодически показывала ему на телефоне фотографии роскошных интерьеров, говорила названия стилей, к которым они принадлежали. Ни одно из этих названий в этом контексте он прежде не слышал. И каждый раз вопросительно смотрела на него. К чему бы всё это?

— Симпатичненько, — говорил Джамал и робко, немного сухо улыбался, видимо, слишком сухо в её понимании. В эти минуты он начинал сомневаться, что по-настоящему её понимает: «Не так-то она проста, как иногда хочет казаться». Он не узнавал её или не хотел знать её такую.

Они бродили по Лунному берегу. Уткнувшись в высокую стену, разрисованную множеством разноцветных граффити, Джамал грустно вздохнул:

— Ничего не понимаю. Что бы это значило? А ведь я когда-то научился читать по уличным надписям. Помню, что первая, которую прочёл, — «Ус-ко-ре-ни-е!» Прочёл — прочёл, а не понял. Да и сейчас не очень-то понимаю.

— А в моём детстве надписи были куда понятнее и неприличнее.

Оба дружно рассмеялись. Нечасто они так хорошо рифмовались.

Встречались им и другие надписи. Тогдашние работники мэрии крайне гордились своими плакатами или, точнее, баннерами, пестрившими удивительными ошибками. Так, на одном из них среди известных городских художников был указан некто «Эдуард Бутерброд». По фотографии Джамал признал в нём Эдуарда Путерброта.  Его даже развеселило невежество этих «стремяг», натягивавших баннеры на город. «Наверняка списали туеву кучу бабла!» Государев человек, как вы сами знаете: «и сыт, и пьян, и нос в табаке». А большего ему и не надо. Он щёлкнул андроидом. Дома он загрузил фотоснимок в группу «Был такой город». Сразу же отреагировала известная «блогерка» Лана Ахина. Вскоре плакат содрали — и вновь обнажилась грязная, прыщавая, покрытая лишаями и матерными надписями дощатая стена. И всё это благодаря ему — Джамалу. Мир стал честнее, яснее и уродливее.

— Аутентичнее, — успокаивал он себя.

В хождениях за три городских района Джамал открыл для себя тот факт, что Махачкала подобна палимпсесту[3]. Из группы «Был такой город»  он узнал, что на улице Гамзатова-Ленина-Инженерной амировская плитка скрывала под собой брежневский асфальт, лежавший поверх николаевской булыжной мостовой. На одной из улиц над аркой загадочной вязью мелькнут буквы «Б. Я-га, 1912», а на другой наступишь на старый люк с надписью «Махач-Кала». Именно так в довоенную пору писалось название города. В переулке на бурых стенах столетнего дома красуется табличка с аббревиатурой «Н.К.В.Д.». Казалось бы, всё понятно как дважды два, но пожилой обитатель жилища объяснял её не иначе как: «Николай Второй — друг».

— Он тут погостить останавливался, — прозвучало его объяснение в ответ на недоумение Джамала.

Но подобные старые дома и целые дворики уходят. Наступают серые и прозрачные коробки. Серость и пустота. Хороводы новостроек, пиршество разрушителя-строителя. Казалось, что застройщики возводят уродливые «человейники» не только чтобы урвать барыши, но, и чтобы указать беднякам их место. Палимпсест уже не подновляют, а швыряют прямо в костёр небытия. Вместе со старыми дворами уходят мальчишеская дружба-вражда, командный дух, особый кодекс поведения, бескорыстный дворовой спорт и сам дух доброго соседства. Ты больше не ощущаешь город своим домом.

Но не будем о грустном. Чудесное чувство любви или влюблённости. Кто разберёт, где пролегает грань между ними? Ему так захотелось полюбить Марьяну. Влюбишься — и сразу поглупеешь, и жить станет легче и слаще. Психотропная вещица — любовь.

— Ты мне очень нравишься, — сказал он, чтобы не сказать «люблю».

— Ты мне тоже, — ответила она, но услышав слова, Джамал не услышал эмоций.

Джамал поверял свое отношение к Марьяне со своей совсем далёкой уже первой любовью: глубокой, тревожной, трепетной, без всяких примесей чистой как золото. На этом фоне его чувство к девушке смотрелось только лёгкой симпатией. От этих мыслей ему становилось грустно, но он гнал их как назойливых комаров: «Может оно, так и нужно? Не буду ей в рот смотреть и всё такое…».  А потом опять тревога: «А вдруг снесет в кювет первым встречным ветром. В семейной-то жизни быт ох как всё определяет, рутина без всякого чувства плохое топливо…» Он хотел понять и разгадать свою новую знакомую? Что она, собственно, в нём нашла, человеке не особо успешном, инертном, заметно более старшим, нежели она сама? Хотелось верить, что она разглядела в нём, то, что Джамал сам в себе за 31 с лишком год не разглядел, не понял и не оценил. Если так, то она клад, а не девушка…

— Ух, какая, — прервал его размышления молодой коллега, присвистывая вслед девушке в джинсах. — Обратил бы и ты на неё внимание.

— У меня есть невеста, — ответил Джамал с мало присущим ему смущением.

— У нас у всех есть невесты и даже жёны, но это нисколько не мешает нам клеить других, — поучает коллега.

И вновь червь сомнения льнёт, крадётся к сердцу: «Не слишком ли я увлёкся Марьяной? Не поспешил ли? Невеста ли она мне? Официально ведь нет». Захотелось внести ясность. Когда после работы он в одиночестве бродил в небольшой аллее вдоль городского канала в Узбек-городке[4], им овладело желание добиться её любви, что, по его мнению, должно было вызвать и его собственные ответные чувства. Странная механика, но именно так он и полагал. Да и дядя Шамси учил его, улыбаясь:

— Девушек надо завоёвывать. Вот я, когда завоёвывал твою тётю, обещал в Австралию свезти. Десять лет прошло. До сих пор везу.

Джамал не обещал Марьяне поездки в Австралию, а пригласил на конную прогулку на базе у своего товарища в Учхозе[5]. Еще долго потом он вспоминал как гармонично она смотрелась в седле. В те дни им овладела эйфория решительности, стремление идти вперёд, не оглядываясь, окончательно забыв о прошлых неудачах.

Апрель шёл на вторую половину. И опять он в Старом городе[6], в этом домике во дворе за аркой. Он пришёл с букетом роз, которые после слов благодарности нашли приют в одной из ваз. На Марьяне было домашнее голубоватое с цветочками ситцевое платье, подчёркивающее её рост и стройность.

Осколки солнца наперегонки, словно настоящие зайчики, прыгали по занавескам и гладильному столу. Порой в эти дольки солнца окунались и длинные изящные пальцы девушки, когда она с подчёркнутым изяществом водила утюгом по столу. Наконец девушка оторвалась от своего занятия и с заметной и казавшейся забавной со стороны гордостью осмотрела выходное платье. Шум трепыхания перьев и клацанья когтей о стекло. «Чайки», — подумал Джамал.

Марьяна обернулась к нему и, улыбнувшись, предложила:

— Чайку?

— Пожалуй, что можно и чайку.

«Почему бы и не сегодня?» — решил про себя Джамал.

— Я хотел бы просить твоей руки. — Его неприятно поразила будничность происходящего, отсутствие всякого волнения. Но с противоположной стороны всё было сложнее.

Бледно-голубые линии на её платье едва уловимо заволновались.

— Дай мне ещё времени. Всё так стремительно.

— Стремительно… Да, возможно... Ну ладно, — вздохнул Джамал. — Не спеши. Есть эти три дня, ритуал надо соблюдать! — Попытался он пошутить. Видимо, не особо удачно. Марьяна не ответила и не улыбнулась.

Проходя мимо памятника дагестанским комиссарам, Джамал анализировал их с Марьяной диалог и отметил, что не ощутил никакого привычного при таких разговорах скачка давления. Точно с таким же тоном он обсуждал с коллегами текущие проблемы на заседаниях Методического объединения.

— Я её не люблю, это ясно, и скорее всего никогда её не полюблю. Чувствую это, понимаю. Ну и что? Вот раньше я любил, а меня — нет. Пусть будет наоборот. Хотя, что-то не похоже, что и она меня любит. Вежлива, ласкова, но какая-то вечно отстранённая. К чему бы это? И какие разные мы с ней. Все эти походы, «Сумерки» и всё остальное полудетское…».

Джамала посетила мысль, что единственное, что его в ней по-настоящему притягивало, — это сама её юность. Вернее, даже не она сама, а то ощущение обновления, которое она дарила, находясь рядом. В этом желании согреться у чужого огня, стать моложе и чище, было что-то вампирическое, эгоистичное

Спустя три дня было так, словно ничего не было.

— Ты пьёшь цикорий? — спросила Нина.

— Возможно. Раньше никогда я его не пил. Можно попробовать.

Джамал не допил этот странный тяжёлый напиток и почувствовал вину за это. Нина вышла поболтать с соседкой. В комнате повисла тишина. Впервые тишина между ними была, казалось, столь напряжённой. Он ждал ответа. Девушка заговорила первой.

— Перед тем как дать ответ, я хотела бы спросить тебя кое о чём.

— Скажи честно, почему ты развелся? — попросила Марьяна, глядя ему прямо в глаза. — Не обманывай.— Она меня не любила, — сухо ответил Джамал, посмотрев ей прямо в глаза.— И это всё? Разве из-за этого разводятся?— А разве этого мало? — в его голосе прозвучали нотки усталости и раздражения.

— Ну, обычно разводятся из-за чего-то серьёзного. Ты её на чём-то поймал? Известно же, как это бывает.

Ему на несколько мгновений вдруг стало жутко неловко, даже почему-то больно. Он не собирался ни с кем делить свои обиды и ненависть. Развод был его собственным кораблекрушением в себе, и он не особо хотел его обсуждать. Он уже давным-давно не любил «бывшую». Но его так часто ранили намёками на совершённую им ошибку, ранили сами неприятные воспоминания, связанные с окончательным разрывом. Всё это пробуждало в нём чувство некой болезненной усталости и беззащитности.

«Известно ведь, как это бывает», — сухие, злые слова, не без намёка на сплетню.

— Мы расстались, потому что расстались. Я не хочу её ругать. Это всё в прошлом и умерло во мне.

Марьяна удивлённо на него посмотрела. Возможно, она ожидала, что он начнёт поносить бывшую, чтобы показать себя в лучшем свете. Он посмотрел на неё уже не как на милое дитя, а как на человека сложного, сомневающегося в нём. О, как он не терпел, когда в нём сомневались, сравнивали с кем-то. Но, с другой стороны, она на 12 лет младше, чем он, и ей много ещё простительно.

— Давай прогуляемся, — Марьяна попыталась снять напряжение.

— Давай, — согласился Джамал без особого энтузиазма.

Он не хотел портить с ней отношений. Другой вариант всегда может оказаться хуже. Марьяна позвонила матери и сказала, что они выйдут на час-два. Они пересекли Площадь и стали подниматься по улице имени Магомеда Гаджиева. По левую руку от них густился парк Ленинского комсомола, а справа возвышалась Анжи-арка или иначе — Маячная горка, с которой когда-то и началась история их родного города. Они поднялись по Гаджиева до Первой Махачкалы, которую местные коротко называют Первухой[7]. Поравнявшись со вторым — северным относительно Акгёля синим глазом Махачкалы – Вузовским озером и в очередной раз опередив Джамала на несколько шагов, Марьяна обернулась назад и, улыбаясь, насмешливо и одновременно как-то ласково спросила:

— Не устал?

— Нет, — стойко лгал он, пытаясь не выдать собственной одышки, а про себя зло думал: «Надо хотя бы бросить курить!» Они вышли на Громова, где прошлись от малоприметной адвентистской церкви до православного храма и через череду милых старых пятиэтажек дошли до улицы имени Казбекова. Здесь девушка уже сама со всей непосредственностью большого ребёнка подняла руки чуть выше уровня плеч и объявила Джамалу:

— Сдаюсь. Обратно я пешком уже так не дойду. Поедем в маршрутке.

— Окей.

За эти пешие прогулки герой нашей повести расплачивался сначала одышкой, а затем перед сном — ноющей ломотой в теле. Он желал и боялся их встреч одновременно. Джамал пытался обмануть себя, убедить, что всегда любил пешие прогулки. Не только за их физическую пользу, но и эстетически. За их размер и ритм. Тем не менее, вопреки утверждению тёти: «Рядом с молодой женой и ты себя будешь чувствовать моложе», он периодически казался себе рядом с ней совсем старомодным, а после трёх-четырёх километров быстрой ходьбы и вовсе ощущал себя полной развалиной.

Добравшись до дома, изнемогавший от усталости и болей в ногах Джамал сказал самому себе:

— На-до бро-сить ку-ри-ть, — и закурил.

Клубки дыма растворялись над головой.

— Не так ли и жизнь рассеивается — непонятно, неожиданно? — размышлял он.

На этот раз они встретились у тёти Тамары. Когда он пришёл, тётя о чём-то говорила с Ниной. Он не понял сути резко оборвавшегося по его приходу диалога. Через пять минут в дверь позвонила и Марьяна. Они посидели полчаса, но так, словно бы это было обговорено с самого начала, они спустились из подъезда и пошли на юг, в Редуху[8]. На этот раз они бродили по бесконечным переулкам Лаптиева. И опять вышли к морю.

Бетонные конструкции очистных сооружений. Их не достроят и через десять лет. Обернулся и сфотографировал её, медленно бредущую по кромке каменных плит.

— Прекрати! Это компромат! — смеётся Марьяна.

Миновав чистилище, пропахшее нечистотами, они прошли между зарослей камышей и вышли к небольшой бухте. Кругом было пустынно, серо и сыро. Над головой визжали, ворковали, кричали и стонали чайки, то резко, то протяжно. Парень и девушка вступили в зону, где царили уже ароматы соли и водорослей.

Они уселись на облизанную морскими волнами корягу. Потом много лет спустя он вспоминал этот эпизод в их отношениях как один из самых красивых моментов в его жизни. Да, да, не счастливых, а именно красивых. Убаюкивающий шум прибоя. Серо-зелёное море, отражающее в себе блёклое, начинающее хмуриться небо. И её большие, глубокие глаза, отражающие весь мир, кроме него. Так ему вдруг показалось.

Они не говорили красивых слов. И то, что он слышал, не больно ему нравилось.

— Уже шестой день, как я сделал тебе предложение.

— Да, я помню.

— И что?

— Не будем спешить, Джамал.

— Да, но я ведь не настаиваю на немедленной свадьбе, но хотя бы ответь...

—  Всё так стремительно. Дай мне ещё чуточку насладиться конфетно-букетным периодом...

— Хм... Хм... Было бы хорошо жениться осенью, например, в сентябре, — выдавил он из себя неуверенно.

— В сентябре я не могу-у, — вздохнула она, протяжно произнеся последнюю букву. — Ты что, забыл, у меня в январе умерла бабушка. Хотя бы год переждать.

— Понимаю тебя. — И он действительно понимал её, но и брата вперёд пропускать не хотел, а тот настаивал, что женится до конца этого года, что устал его ждать.

— В конце концов, девушку надо завоёвывать, это всё не так просто и быстро, — сказала она, улыбаясь.

Впервые Джамал не оценил её улыбки. Он хотел что-то возразить и не мог, всё было бы не то. Не говорить же прямо о банальных и столь прозаических причинах его спешки? Раздражённо он потянулся к сигаретам. Марьяна грустно и осуждающе на него посмотрела. Но он всё равно чиркнул зажигалкой и затянулся. Пепел осыпался в сырой песок между туфлями. Раскурив сигарету, он запихал окурок в валявшуюся здесь ещё до их прихода пластиковую бутылку, которую они потом унесут с собой до первого встречного мусорного бака.

Они оба молчали. Слушали шум волн и крики чаек. Во всём мире царила тишина. Даже периодический прерывистый стук её ногтей по экрану Samsungа не только не нарушал, но скорее только подчёркивал её. Сколько они там сидели в безмолвии? Полчаса или больше и смотрели на это море?

Море, набегающие волны, небо, солёный ветер, мокрый серый песок, апрель, зелёные, с откуда-то внезапно проявившимся голубым отливом, глаза девушки. И не зря у самой её имя такое морское, морское.

«Вот бы во всём этом раствориться...». Джамалу страстно захотелось влюбиться в неё. Хотелось жалеть её. Понять её. Прислушиваться к стуку её сердца. Но останавливало тревожное чувство, может, обманчивое, что оба они живут где-то в глубине себя и лишь играют некую роль. У каждого своя цель. И вместо слов признания он взял горсть песка в ладонь и пропустил сквозь пальцы.

Марьяна созвонилась с матерью, та была уже дома. Они бродили весь этот яркий и одновременно меланхоличный вечер, от его истока до его заката. Вечер, наполненный или скорее опустошённый их молчанием. После того как он простился с ней под аркой и побрёл к остановке, зазвонил телефон. Это тётя Тамара. Он поднял трубку:

— Джамал, привет.

— Привет, как дела?

— Дела – хорошо. Джамал, мне кажется, ты спешишь. Я слышала, что ты сделал предложение Марьяне.

— Да…, — ответил он после некоторой паузы.

— Не слишком ли быстро? Честно говоря, не ожидала от тебя…

— Она хорошая девушка, мне с ней комфортно, и вы сами нас с ней познакомили, — подбирал Джамал аргументы в оправдание своей спешки.

— Ну, я думала ещё кого-то тебе показать, а ты сразу на одной ней зациклился, — сказала Тамара не без ноток досады в голосе.

— А вообще, что не так? Что-то случилось?

— Марьянина мать настаивает на совместной свадьбе с музыкой и так далее, мол, дочка её не разведёнка какая-нибудь...

— Хм... Ладно, что я разведённый... —Джамал напрягся. — Они в курсе, что у нас умер дядя?

— Нина возражает, что это не аргумент, ведь у неё самой умерла мать. Говорит, что именно поэтому надо бы год подождать.

Он понимал, что формально Нина права, но не мог не поделиться и своими тревогами:

— Мурад год ждать не будет. Почти каждый день меня дразнит, что раньше меня женится. Ему то, что? Он с самого начала говорит, что исламскую свадьбу хочет играть, без музыки и так далее.

—Ничего. Мы что-нибудь придумаем... — Пока, Джамал.

— Пока, спокойной ночи…

На этот раз они встретились на углу улиц Горького и Буйнакского в маленьком кафе «Весна» и сели под открытым небом у самой кромки Городского сада. Стоявший у входа в старейшую махачкалинскую аллею памятник Ленину указывал всей пятернёй в светлое будущее.

— Ты знаешь, я склонна сказать на твоё предложение «Да», — лукаво улыбаясь, объявила Марьяна. — Так-то я с самого начала хотела сказать да.

— Очень хорошо. Очень, — Улыбнулся Джамал, а потом спросил из вежливости. — Как твои дела на работе?

Ветерок трепал её локоны. Она рассказывала о разных мелочах по работе. Джамал терпеливо слушал, тут же забывая всё сказанное. Он думал, что видимо тётя Тамара действительно придумала, раз она ответила согласием, явно не без обсуждения со своей мамашей. «Это всё хорошо, — подумал про себя Джамал.  — Но надо двигаться дальше» Им вновь овладел зуд «Ускорения».

— По нашему обычаю мы должны ещё согласие твоего отца получить.

Марьяна грустно вздохнула.

— С этим всё сложно. У него другая семья. Он не хочет о нас и слышать. Тот ещё... Может, лучше попросить моего дядю? Он такой добрый...

— Не знаю, допустимо ли такое? — начал было рассуждать Джамал, но потом, глядя на неё, остановился. Она выглядела беззащитной и милой, как только могла выглядеть полусирота при живом отце в 19 лет. Джамалу страстно захотелось что-то для неё сделать. Например, побыстрее ввести в свою семью.

Школьницы за соседними столиками, перемигиваясь, дегустировали молочный коктейль, чуть поодаль пенсионеры хлебали пиво, и все разом пили смесь заката и надежды на новый день.


Майский эпилог

Первого мая Марьяна пришла в расположенный в центре города дом сестры его отца и бабушки в белом платье, прекрасная как каравелла, только что отправившаяся со стапелей в путешествие. Он залюбовался ею. Бабушка очень приветливо её приняла. Тётина дочь вспомнила кого-то из общих знакомых по школе, в которой они когда-то учились в параллельных классах. Обе погрузились в веселые полудетские разговоры. Потом все дружно выпили чай с вкусным пирогом, после чего Джамала с Марьяной вновь отправились гулять и смотреть, как народ отмечает этот «День весны и труда».

На Ленина было множество народа. Гремела торжественная музыка. На площадке перед тортообразным зданием «Кукольного театра» Джамал встретил одноклассника с овчаркой, работавшего в милиции кинологом.

— Ассаламу алейкум.

— Ваалейкум салам.

— Как дела, Джамал?

— Прекрасно, вот, гуляем, — ответил тот и увидел во взгляде одноклассника зависть и удивление. Это потешило его тщеславие.

Марьяна отперла ключом дверь, и они вошли. Порывшись в коллекции дивиди-дисков, он выбрал фильм «Руби Спаркс», эту новую голливудскую версию легенды о Пигмалионе и Галатее. В его сознании сюжет начал переплетаться с тревожными мыслями об их отношениях с Марьяной: «Вот и она, вот также прекрасна и послушна, словно бы слеплена как хочу, а я всё недоволен, но почему?»

С экрана прозвучало: «...Любовь и есть магия. Как и творчество». Он хотел сказать ей что-то тёплое, но слова не шли. Ближе к концу фильма пришла Нина. В этот момент телевизор показывал фрагмент, в ходе которого отношения героев вступили в очередной кризис, и она, вздохнула:

— Какую муть вы смотрите.

— Мама, ты просто ничего не понимаешь, — возразила Марьяна, посмотрев извиняющимися за нее глазами на Джамала.

Её мать действительно мало что понимала. Или, наоборот, понимала по-своему. Она очень любила свою дочь, и Джамал сомневался, сможет ли она её отпустить, не будет ли соваться в их дела? Скорее не сомневался, уже наперёд понимал, что будет. Это было ему совсем не по душе, но, имея уже за спиной схожий опыт, он надеялся, что на этот раз выдержит натиск.

Всю вторую половину апреля и начало мая Джамал пытался бросить курить. Давалось это ему крайне тяжело. Марьяна, как и прежде, всячески мотивировала его, что как будто помогало, но случались и срывы. Аккурат между праздников он зашёл в ближайший универмаг, но купил не пачку, как прежде, а впервые в жизни — штучно.

— Ма, кури на здоровье, — ласково сказала пожилая продавщица, протягивая одну единственную сигарету.

Джамал, ухмыльнувшись, взял мятную жвачку, чтобы сбить запах табака, и двинулся к дому за аркой.

— Моя мама хотела поближе познакомиться с твоей семьёй. Навестить твоих родителей, — объявила Марьяна при очередной встрече.

— Отца и мачеху, — грустно вздохнув, поправил её Джамал. — Но можно. Устроим маёвку, приготовим шашлыки. Я всё организую.

И он начал готовить своих. Накупили мяса, овощей и прочей разной снеди. Наконец наступил день маёвки. Суетился, названивал: когда же они? Гостьи приехали на такси.

— Ох, как далеко, — растерянно выдохнула Нина после того, как Джамал галантно расплатился с таксистом.

Он не слушал мамашу, а любовался её дочерью в спортивном костюме. Та смущённо улыбнулась, и они вошли во двор. Посиделки начались у отца под навесом. Потом гостьи решили посмотреть домик Джамала.

— Что это? — провела пальцем по краю дивана Нина. — Пыль?

Её лицо стало непривычно строгим. Джамал смутился, как маленький ребёнок, и виновато улыбнулся. С этой стороны он её ещё не знал. Впрочем, в остальное время она мило беседовала с самой старшей из его тёток и бродя по пригорку собирала какие-то травы.

Он любовался Марьяной в спортивной форме. Вся такая красивая и ладная. Как, впрочем, и всегда. Но отчего-то его не покидало чувство, что все эти четыре часа у него в гостях она была не с ним. Где-то в другом месте. Было в её взгляде нечто отстранённо-приветливое. В такие минуты ему казалось, что внутри её глаз есть ещё одни, другие глаза. И всё же он гнал сомнения. Ведь он уже получил её согласие. Полдела сделано. Полдела...

Они бродили в подлеске, забирались на скалы. И фотографировались, фотографировались. «Селфились» — это слово тогда только входило в моду. Под ногами поскрипывали сосновые шишки. А над ними сияло незамутнённое, пронзительно синее небо мая. Кто думал, что совсем скоро наступит конец?

Именно с того дня что-то изменилось в их общении. Некоторое время он не понимал, что именно. Её ответы в «WhatsApp» стали короткими и сухими. Стало меньше улыбок. Сердечек не было уже вовсе.

— Что это с ней? Надо встретиться — поговорить.

Сказано — сделано. После работы он поехал на Ленина, откуда начал спускаться к её жилищу. При встрече она выглядела совсем меланхолично, отстранённо. Он и раньше чувствовал эту некую преграду между ними. Попытался выяснить причину.

— У меня болит голова, — непривычно сухо ответила Марьяна.

— Отчего? Не выспалась?

— Да нет. Лет семь назад одноклассница толкнула меня на школьной лестнице из зависти, упала и получила сильное сотрясение мозга. До сих пор временами беспокоит.

Эта история внезапно встревожила Джамала: «Не оттого ли всё её странное поведение? Всё это загадочное молчание?»

— Может, тебе нужно обратиться к врачу в Москве? Ты знаешь, какие тут никчёмные недоучки.

— Нет, нет. Это скоро пройдёт.

Но и спустя три дня ничего не прошло. Он купил на этот день билеты в кинотеатр. И вот как раз, когда они должны были выходить, набежали тучи, раздался гром и хлынул проливной дождь.

По улице бежали пешеходы, стремясь найти укрытие от ливня, а они шли, спрятавшись под одним зонтом. «Романтика!» — подумал он, но не поверил в это слово. Никогда прежде они ещё не были столь далеки друг от друга.

Они смотрели бессмысленный фильм о привидениях на какой-то ферме в американской глуши. Вокруг был почти пустой зал. Он бросал на Марьяну вопросительные взгляды.

— Тебе интересно?

— Да, — ответила та явно из одной только вежливости.

Оба еле дождались конца сеанса. На улице дождь упрямо стучал по куполу зонтика над их головами, словно бормоча заклинания. Джамал тщетно пытался их разобрать. На мгновенье он посмотрел на эту высокую красивую девушку. Она о чём-то задумалась и казалась ему почти совсем незнакомой. Домой они возвращались молча, словно бы чем-то провинившись друг перед другом.

Нина тоже странно себя вела. Не проронила почти ни одного слова, что было совсем на неё непохоже. Никаких карточных игр, шуток. Незнакомая обстановка. Незнакомые люди. Расставаясь, Джамал, смущённый непривычно холодным приёмом, произнёс: «Пока».

— Пока, — совсем тихо, почти прошептала в ответ Марьяна и тут же закрыла дверь вслед.

Люди живут в своих мыслях, как в коконах. Любовь позволяет думать о другом и по-другому. Она сходна с состоянием имаго, одаривающим крыльями, но всегда остаётся вероятность крушения и гибели. Оттого и возникает у людей желание забиться поглубже в свои коконы.

Он не писал ей четыре дня, но на пятый всё-таки набрал в  «WhatsApp»: «Привет. Как дела? Чем занимаешься?»

— Привет, у меня всё OK. Просто очень занята. Я на сессии. Как ты?

— Норм. Удачи тебе!

— Спасибо!

Прошла неделя. Он всё порывался написать ей с утра «Привет! Как дела?», но останавливался, хотел проверить, а интересен ли он сам ей? Не излишне и без всякого смысла навязчив? Хотя ведь она ответила согласием на его предложение.

— Отчего она не пишет и не звонит? Позвонить что ли первым? Нет, подожду.

Это решение далось ему так легко, что эта лёгкость даже неприятно его удивила. Что это — безответственность или безразличие к ней? Или и то и другое? В последние дни мая позвонила тётя Тамара и пригласила к себе.

— А Нина недавно мне устроила концерт.

— Какой такой концерт?

— Она возмущалась, мол, живёшь далеко, в общем дворе, в доме, который требует большого ремонта.

— Ну, и они живут в общем дворе, в хибаре, — возразил Джамал.

— Я тебе об этом не говорила, а она всё выспрашивала о вашей семье. Вначале видать подумала, раз мой Шамси деньги делает, то и вся родня моя также при деньгах. Странные какие-то выводы.

— Ну, нуждаться бы её дочь со мной не стала. Выкрутились бы.

— Ей этого было мало. Ещё она обвиняла тебя в легкомыслии, в том, что посадил её дочь на лошадь без страховки, а у неё и так когда-то было сотрясение мозга и мучают головные боли.

— Я этого ничего не знал. Она тогда об этом не говорила, да и лошадь шла очень медленно.

— А ещё ты предлагал её дочери прыгать с самолёта с парашютом.

— Это я как-то пошутил, чтобы произвести эффект на Марьяну. Не знал, что она всё докладывает маме.

— Как видишь, не всё так просто. Нина та ещё собственница. Держит дочку на короткой привязи. Да и у Мурада тоже всё не просто с невестой.

— С ними-то что?

— А она ему говорит, что не хочет за него, что он крайне навязчив. Сцены устраивает.

— Ну, пусть оставит её. А я не буду звонить Марьяне. Слишком много её мамаша о себе воображает. Мне такие концерты потом не нужны. Со мной такое уже один раз было и хватит.

Когда он спускался по ступенькам, на него нахлынули мысли, что мамаша, которая как на голубом глазу вела с ним непринуждённые разговоры о всяких безделицах и казавшаяся такой прозрачно-понятной, на деле плела за его спиной интриги с целью выяснить, насколько же он состоятелен? Ну, спросила бы сразу, зачем так себя утруждать? Непонятно, что, будь он богачом, то точно бы не работал в школе? Их общее с Марьяной путешествие, начавшееся от берега «Дома быта» завершилось при первом же серьёзном столкновении с этим самым Бытом.

От всей этой тоски и одиночества ему, как герою Олега Янковского в «Полётах во сне и наяву», захотелось зарыться поглубже в стог сена и крепко-крепко, до боли, себя обнять. Стога под рукой не было, и, когда Джамал вышел из подъезда, ноги сами понесли его на Родопский бульвар[9], словно бы изначально разбитый только для того, чтобы по весне парни и девушки влюблялись и объяснялись друг дружке в неясных ещё чувствах под вечный шум прибоя и периодический стук идущих мимо колёс товарняков.

Джамал шёл без цели, просто дышал, просто смотрел на город, который вдруг снова стал просто городом — без тайны, без обещаний. Он по-своему понимал Нину. Сильная женщина, почти в одиночку поднявшая в тяжёлые времена двух детей, оставленная обоими своими мужчинами, мужем и сыном, она всю душу вложила в дочь и хотела лучшего будущего для неё. Наверное, любая мать на её месте была бы не в восторге от него как возможной партии. Тем не менее, в этом всём действительно было немало сходства с его собственным прошлым и поведение Нины неизбежно навевало воспоминания о поведении родных его бывшей жены накануне их брака, об их бесконечных условиях и капризах.

— Уж лучше дуть на воду, чем по новой в ней утонуть, — решил в сердцах герой нашего повествования.

Он не нервничал. Сердце его было целёхонько. Но накрыла какая-то усталость от вечно возвращающегося разочарования, и потому он пошёл вдоль берега моря до Вокзала, потом через лестницы пересёк Горку и через Гаджиева спустился к Университету, откуда уже было рукой подать до «конечки» его транспорта. Не самым ближним путём, но во время ходьбы, как он уже давно для себя уяснил, вес мыслей становится как-то полегче. Очередной весенний марафон достиг своего финала.

— А может, это и хорошо? Вы с ней совсем разные и быстро бы устали друг от друга. Ни к чему портить её жизнь о твою. Вот ты возмущаешься, что она лукавила, не была прозрачна насквозь, что-то скрывала. А может, это только совсем пустые люди прозрачны насквозь? Разве ты сам — не сплошное противоречие самому себе? — нашёптывал ему внутренний голос.

Чтобы избыть печаль, дома он достал с полки недавно приобретённый на развале тёмно-синий томик рассказов Юрия Казакова с удивительным названием «Во сне ты горько плакал» и погрузился в пульсирующий мир задушевных бесед отца с малышом-сыном, а заодно с собой и с читателем. Отчего он не знал творчества Казакова раньше? Поискал в Яндексе отзывы о писателе. Высочайшая оценка от Василия Аксёнова. Перешёл на страничку последнего. Набрёл на его афоризм: «Человек не может быть полностью счастлив, потому что он должен идти вперёд». Сильно и к месту.

Начался июнь, оставив позади истлевшие месяцы весенних надежд. На дне рождения бабушки, то есть примерно спустя 30 дней после их последней встречи с Марьяной, тётка спросила:

— Ну как? Марьяна не звонила тебе? Не виделись?

— Нет, ни разу.

— Ну и ладно.

А Джамал про себя подумал: «Позови она, да хоть намёк дай, пошёл бы я к ней? Пожалуй, что да». Чужая душа, говорят, потёмки, но своя ещё того пуще.

Когда годы спустя Джамал вспоминал их нехитрые отношения, то они напоминали ему чередование приливов и отливов. Так много моря и чаек было в его прозрачных воспоминаниях. Может — это единственное хорошее, что было между ними. Ну или самое прочное. Скорее так.

В ноябре Джамал женился на разведённой девушке, только на пять лет младше его. Вскоре через мессенджер сайта «Одноклассники» к нему пришло сообщение от Марьяниной подруги Джамили, писавшей: «Марьяна узнала, что ты женился на другой и долго плакала. За что ты так? Хотя бы сказал, что собираешься жениться».

— К чему это она? — подумал он. Пожал плечами и через полчаса забыл.

Прошло пять лет. У Джамала с женой девочки — двойняшки. Как-то они договорились встретиться на Вокзале. Он вышел с работы и доехал на маршрутке до остановки на Привокзальной площади. Пошёл вниз к рынку, а ему навстречу шли Марьяна с матерью.

— Здравствуйте, — поздоровался он через разделявший их легковой автомобиль.

Они прошли мимо, игнорируя его приветствие. Улыбаясь и явно притворно разглядывая что-то в небе. Он ухмыльнулся и уверенным лёгким шагом пошел дальше — к настоящей своей жизни. Через пару мгновений Джамал увидел жену с дочками. Одна из близняшек вцепилась в его холодную руку ладошкой, и стало тепло его руке и сердцу. Он впервые за очень долгое время почувствовал себя счастливым. По крайней мере — здесь и сейчас.


#### [1]

Город на северо-востоке Египта у северного входа в Суэцкий канал.

#### [2]

Тухум – родственная община.

#### [3]

Палимпсест — это средневековая рукопись, написанная на дорогом пергаменте поверх смытого или соскобленного текста.

#### [4]

Район Махачкалы, построенный рабочими из Узбекской ССР после масштабного землетрясения 1970 г.

#### [5]

Один из районов в северной части Махачкалы, территория которого некогда являлась учебным хозяйством Дагестанского сельскохозяйственного института, откуда и пошло его название.

#### [6]

Старая часть Махачкалы, известная до мая 1921 г. как Петровск.

#### [7]

Первая Махачкала – городской район, получивший название в честь железнодорожной станции Махачкала-I, до 1929 г. посёлок Петровск-Кавказский.

#### [8]

Редуха – жаргонное прозвище Редукторного поселка на юге Махачкале.

#### [9]

Популярное место прогулок в Махачкале, ныне бульвар имени Сулеймана Стальского.

## Переводы

### Синяя клетка (рассказ). Автор: Аллева Аннелиза

Госпожа Aleksandra Wilkowska, так её звали, была польской пациенткой отца. Она сама обратилась к нему с просьбой давать уроки русского языка одному из его детей, потому что потеряла всех своих на войне, и осталась одна, без денег.

Дама владела многими языками. В то время в Италии никто не изучал русский, кроме кадров коммунистической партии, которые специально ездили в Россию на обучение.

Папа немедленно согласился, и предложил ей свою дочку, потому что мальчики категорически отказались. То есть меня.

Старая дама стала давать уроки мне, семилетней девочке, в моей комнате синего цвета, которая находилась в конце коридора, маленькой как колыбель, не способной расти вместе со мной.

Я не выбирала эту даму, даже не видела её до того момента, когда она вошла в мою комнату, но просто приняла её и её обучение без протеста, как бывает в детстве.

Она была маленькой скрюченной старушкой, с тяжелой красной пудрой на щеках, сильно пропитанная дешёвым одеколоном. Она не отделялась от этого запаха. А зимой на её рыжую голову водружалась, пришпиленная булавкой, гладко-мохнатая, рыжая шляпа набекрень, к тому же украшенная зелёным пером.

Wilkowska сидела рядом со мной, с правой стороны, за крошечным столом перед окном на третьем этаже. Окно смотрело на площадь, где открывались маленький сад; круговое, медленное движение автомобилей и автобусов вокруг него; остановка черно-зеленых такси, и большая, висящая крона сосны.

Польская старушка говорила, и внезапные, чуть заметные брызги слюны, в определенном темпе, хлынули из её тонких губ.

Из её шляпы выглядывала рыжая прядь волос, зафиксированная лаком.

Она говорила, я её слушала, неподвижная, как её буро-рыжая шляпа, её булавка. Искусственный румянец придавал чуть раздраженную интонацию её словам.

Экзотическая птица попала в синюю клетку.

Девочка, её сокамерница, смотрела на неё с любопытством, смешанным с некоторым ужасом.

Дама, произнося русские слова, садилась на стул, как попугай на насест: медленно перенося вес тела с одной лапы на другую. Она обижалась на поведение моих братьев, которые её избегали, не останавливаясь перед моей дверью, а, сталкиваясь случайно с ней в коридоре, приветствовали ее вполголоса: «…giorno!». Как только наша дверь закрывалась, мадам откровенно изливала мне свои чувства: “Надо сказать «buongiorno», не «giorno»!” Брызги слюны в этот момент становились презрительными, пронзительными стрелками. Братья, неделю за неделей, ускользали всё быстрее и быстрее, становились всё более неуловимыми.

Мне госпожа Wilkowska дарила открытки с кошками (у меня была куча этих котов), а маме – штормовые спички. Когда она ей их протягивала, то говорила небрежно, что получила их в подарок, а на самом деле покупала эти спички прямо перед уроком, в табачном магазине напротив нашего дома. Продавец табака придумал ей прозвище – Нерон. Пёстрая, краснощекая, она сама была похожа на пожар. Мама смеялась над её экстравагантностью, но, когда я думаю об этом сегодня – это ведь невероятно трогательно, что таким образом она хотела нас отблагодарить за то, что мы предоставляли ей возможность давать уроки. Она обладала огромным достоинством.

Весной мадам приходила без пальто, в белых накрахмаленных блузках, с длинными рукавами-буфами. И тогда булавка фиксировала воротник. Помню, что она была горбатой, и горб нагибала её шею мостом.

Кириллица позволяла ей выживать. Дама чертила кириллические знаки на тетради, затем заставляла меня переписывать их в столбик. Я их принимала спонтанно, как принимала её. Каждая буква рождала одно слово.

В то время русский язык мне казался немножко старомодным, как дама, сидящая рядом.

Госпожа Wilkowska не особо сосредотачивалась на грамматике, а учила меня только словам, которые максимально похожи на итальянские. Зато у меня была книга грамматики за авторством Альфредо Полледро.

Русский был чужим и ей, и мне. Мне – больше, совсем. И казалось, ей было плевать на русский язык, на необходимость его преподавать, на синюю клетку, в которой она вынуждена была находиться по часу дважды в неделю, на тех наглых мальчуганов, чьи взрывы смеха были отчётливо слышны во время урока, когда они проходили мимо нашей двери, и даже на девочку, гладящую на неё пристально, как посетитель с другой стороны решётки.

Старушка писала, и на похудевшем, морщинистом безымянном пальце царствовало кольцо с бирюзой. Время от времени она останавливалась и упиралась близоруким взглядом своих голубых глаз в площадь за окном. Камень на кольце рифмовался с её глазами. Стекло окна становился мутным от её дыхания, вырывающегося из трепещущих ноздрей. Я начинала читать быстрее. Её дыхание становилось густым, как слои её одежды, ее утрат. Мне нужно было его преодолеть.

Девочке казалось невероятным, что отец знал, как Герман в Пиковой даме, тайны тела той дамы. Но ничто в его поведении не выдавало этого интимного знания. Не было никакой доброжелательной снисходительности, с которой врачи обычно обращаются к пожилым людям.

Отец, посредник наших уроков, периодически просил у меня тетрадь русского языка, чтобы проверить мой прогресс в обучении. Я не хотела ему показывать свою тетрадь.

Мало часов более тревожных я помню в жизни, чем те, которые предшествовали его контролю.

Я прятала свою тетрадь куда-нибудь подальше от него, запирала еë в ящик своего шкафа, а ему говорила, что никак не могу её найти, что просто не помню куда я её положила. Я его ужасно боялась. Он требовал тетрадь якобы равнодушно, а на самом деле настойчиво; просил тетрадь и исчезал в кабинете, который находился дома, и где он три раза в неделю, днём, принимал своих пациентов.  Это было самое страшное. Потом возвращался ко мне, и снова уходил в кабинет. Ходил взад-вперёд. Она, дочка, я, оказывалась в одиночестве выслеживаемого зверя.

В конце концов я ему показывала тетрадь. Он спрашивал: что там написано? Потом внимательно слушал, и приходил к выводу, что слова чересчур простые.

Преподавание польской учительницы продолжалось примерно три года, потом она стала слишком старой. Не помню наше прощание. Она исчезла так же внезапно, как и появилась. Мадам была одновременно похожа и на старую Мэри Поппинс, и на попугая, оживающего на ручке её зонта.

Моя тетрадь русского языка со временем приобрела особую ценность. У меня появился язык для своих тайн в дневнике с ключиками: я писала на итальянском, но с русской транскрипцией.

Мне часто снилась мадам. Во сне она произносила самые первые русские слова, которым меня научила, и я их повторяла вслед за ней: автобус, банан.


Рим, 2-ого июля, 2026 г


Перевод с итальянского: Аннелиза Аллева