# Выпуск №2

Чёрный дрозд

Спасибо всем, кто поверил в «Чёрного дрозда» и прислал нам свои работы! В этом номере — много поэтических экспериментов, скрупулёзной фиксации эмоций, умных, крепко скроенных текстов, а также поэтического вихря, выходящего за пределы правил стихосложения. В разделе «Проза» собраны авторы, работающие в разных жанрах. Кто-то умеет выуживать из повседневной рутины самое важное, кто-то с головой погружается в воображаемые миры. Но всех авторов объединяет то, что они замечают свечение, исходящее от слов и остающееся с читателем после прочтения.

Художественное оформление номера: Виолетта Сусоева.

## Поэзия

### Пока мы танцуем. Автор: Асим Заир

* * *

Мы прожили ноябрь, за ним декабрь, январь.
Бесплодие бесцветной зимы, куча уставшего снега.
Заснуть, проснуться, чтобы начать сначала
обычный многолетний день на фоне долгого неба.
Ожидание? Любое случившееся событие
свидетельствует о гибели предстоящего восторга.
Простой белый рис соответствует мышлению,
затянувшейся паузе, когда за сорок.
Что дальше? Доносятся отголоски грядущего,
больше похожего на немое кино.
Люди входят в ночь и выходят, как в темный автобус,
на холодных стеклах тают узоры дыхания.
Остается только пустота, подобная голоду,
жажде выбирать целое взамен изобилия.
Голод, как обостренный слух, когда различаешь каждую ноту сомнения,
попытки укрыться в прозрачности страха.
Белая тонкая речь.
Если лицо чашки – это ее пустота,
то видеть – это отстраняться от зрения,
говорить – это умалчивать,
а любить – это умирать.

* * *

в эту бессонную ночь
пока мы танцуем
опадают тюльпаны
все хотят спать
но никто не хочет
стареть умирать забывать
смех освобождает лица
музыка окрыляет сердца
открывает их нараспашку
как эти отцветшие бутоны
улетающие по лепестку
в невидимый полумрак
кирпичные стены
освещенные теплым огнем
как земля нагретая солнцем
как старая кожа бабушки
как печальное время
того что есть
но никогда
не повторится

* * *

налить кока-колы со льдом и лимоном,
чтобы вспомнить прошлое лето,
поездку в июльскую грецию,
нежный теплый мрамор афин,
согретый вечным солнцем,
приятный на ощупь, как юная кожа.
цвет синевы, воздух свободы,
прозрачная ночь тишины,
пропитанная влагой и сном цикад.
как же всегда хочется вернуться
в то место, где уже был,
вновь пережить повторение,
правду забвения и ложь присутствия.
жить – это вдыхать, а выдыхать – это помнить.
вот еще один год, еще один круг,
кольцо необъятного дерева.
я все на том же месте,
под красным навесом,
с красной наклейкой кока-колы
и в красных кроссовках пума.
перед глазами растет синева,
как память о греческом море,
как память о мире,
как память о цвете,
в котором ничего нет.

ЛЕТО 2026

в это безумное лето
желтые листья на дорогах с начала июня
все горит и пылает
сердце разрывается на куски
от событий происходящих одномоментно
ночные просмотры прекрасного соррентино
луна сияет как тайный поцелуй в шею
непредсказуемое дикое танго
вопль покинутых воспоминаний
чемпионат мира по футболу
великий сорокалетний месси
уходящий в предстоящую осень
в заслуженное смирение
в незабываемую историю об этом лете
о безумии этого лета
когда зрелость отступает в безмолвие
молодость это быть чемпионом
сегодня ты но завтра другой
молодость это удача
побыть недолго любимым
пока не вернется ночь
забвения и красоты
пока не вернется вновь
тихий шелест листвы

* * *

ах
как
все
мимолетно
и это
называется
жизнью

* * *

приходить в это место с видом на красивую стену
садиться напротив ствола стоящего в золотом сечении взгляда
наблюдать поток проходящих лиц и дождя
постоянство деревьев мимолетность людей
кто-то бежит от дождя кто-то стоит под навесом
кто-то уже ничего не ждет никуда не смотрит
учиться у себя быть местом прозрачным стаканом дня
ненаписанная книга как улей где каждая буква
подобна крылатой жизнелюбивой пчеле
копошится во внутреннем цветке молчания
все ради меда ради блеска сладкой минуты
пока печаль как почва из которой растут
новые жилы новая зелень новые силы
как будто наступает полная тишина
как будто в ней становится так хорошо
как будто так и должно было быть
еще давно еще до того как все началось
как все случилось
как все стало прошлым

* * *

долго не мог нащупать
следующего направления
что дальше
десять лет в голове
десять лет в движении
и жизнь сузилась
что дальше
спрашивал я себя
куда устремиться вновь
просыпался и засыпал
с вопросом о стремлении
плоть угасает
время безмолвно
танец как поток воды
чистил мое сознание
освобождал мышление
от избыточности
от метафоричности
от двойственности
вдруг я услышал голос
зовущий в новую даль
в чистое пение
бесконечности и пустоты
в самую суть музыки
в зерно звезды


### Сад, где бродит кролик. Автор: Егорова Лилия

* * *

Вот моя элегия
О том что узнал в телеге я

/

Ты с Тамбова или глючит?

Он шел к себе он ехал плыл летел
Срывался с этажей и с этих женщин
Был грузен полоумен пустотел
Но пустоцветом не бывал отмечен
Не ныл не армстронг не меконг не нил
Он сам себя вытаскивал из петель
Швом тамбурным, кривую выводил
Особой межвагонной сигарете
Порой казалось тамбур дом ему
Проводники неласково смотрели
Но задохнуться в собственном дыму
Не лучше чем почить в своей постели
И потому стежок идёт к стежку
Страница открывается бесстрочна
Он пребывает в жизни начеку
Бессмысленно бессменно и бессрочно

Ты (Она)

Ты поплатишься за свою откровенность!
Ты поплатишься за свою партизанщину!
Ты поплатишься за свою фригидность!
Ты поплатишься за свою развратность!
Ты поплатишься за свой патриотизм!
Ты поплатишься за свой космополитизм!
Ты поплатишься за свою дремучесть!
Ты поплатишься за свои фантазии!
Ты поплатишься за свое панибратство!
Ты поплатишься за свое высокомерие!
Ты поплатишься за свой авось!
Ты поплатишься за свои стратегии!
Ты поплачешь за свой смех!
Ты посмешишь людей своими слезами!
И прочее.

Джо в Локдауне

В рейнсизон сливу посадил
В хайсизон ягоды собрал
И ночью он за ней следил
И днём её он удобрял
Сестре, эксбо́йфренду послал
Прощально-щедрый урожай
И снова косточки сажал,
Ковид, локдаун, санук, сабай

Слоник

деревья гнулись и камыш шумел
мело мело
всему же есть предел
десу десу
ну что же я несу
благая весть легка
как крестик нолик
на гелике карлосон улетел
малыш варенья с горя много ел
и аноним сказал что алкоголик
является отдельным существом
по существу дискуссии а гном
смеялся выйдя в сад где бродит кролик
маршрут дальнейший крыса минотавр
под стук колес
доносчиков
литавр
заждался ихтиандра плеозавр
на ножках рыба на ножах с врачами
искусство тонких
просит тишины
и в этом нет нет нет моей вины
илья в рюкзак упаковал татами
трясись
земля
с тобою вечно марс
и сникерс
и уёгурт
и акбарс
зенита избежать тебе не светит
морская пена дней
или ночей
течет ручей ничей
ничья
бобслей
отряд потери даже не заметит

ЗОЖ

Я снимаю перед вами шляпу
Я снимаю перед вами куртку
Я снимаю перед вами кофту
Я снимаю перед вами водолазку
Я снимаю перед вами сапоги
Я снимаю перед вами джинсы
Я снимаю перед вами бриджи женские

я перед вами
в очереди в бассейн


### На ниточке меж степью и облаками. Автор: Двинских Дмитрий

На ниточке меж степью и облаками

Давно не видел наш город в июле.
Как он вырос!

Тарелка степной травы чуть наклонилась
И вот он — стоит, сияет,
Полная челюсть зданий.
На ниточке меж степью и облаками.

Прекрасны люди, легки одежды,
Открыты лица.
И сильный ветер не прерывается, безмерно длится,
Бьёт по плечу: куда пропал, брат, ozin qalaysin?
А ты смотри только, смотри и улыбайся.

Друзья обняли, соседи дома, а мы ― к аллеям.
И пары лет как не бывало. Ишим чернеет.
И парень девушку ведёт неспешно под фонарями.
Придёте поздно, пока не вечер — ты позвони маме...

Ai bauyrym!
Такой большой, а охоч до сказок,
До ярких лампочек, до каруселей дорожных развязок.

Стеклянный шарик, перстни, браслеты
Разбросаны между домами.
Где ты, дружок? Эх, засмотрелся!
Не забудь, позвони маме.

Какое здесь вкусное молоко!
Мне не напиться.
И суетится, вокруг клокочет, живёт столица.

Столица восклицательных знаков...
Строкой по коже

Так туго сшита с беспечным сердцем
Пустая площадь.

Я всё тот же

> «А годы проходят рядом — виска почти не коснулись»

> О. Родионова

Занимаю место в автобусе.
Мгновенно засыпаю, если входит
Женщина старше сорока,
Особенно, если с тяжёлой сумкой в руке.
Сегодня, как обычно, закрыл глаза. Слышу:
«Кондуктор,
Потормошите того дедушку.
Он случайно не проспит свою остановку?»

Не из Милорада Павича

Знаешь,
Города сообщаются.

Каждый раз в ночном такси
На этом перекрёстке в Отрадном
Я ожидаю, что мы свернём на Бараева.

Знаешь,
Города сообщаются.
Перетекают один в другой

Есть что-то в том, чтобы
Заглядывать в освещённые вечерние окна с холодной улицы.

Знаешь,
Города сообщаются,
Перетекают один в другой
В узких перешейках пространства

В «Магнуме» напротив Дворца школьников у полки с овощами
Такой же запах, как в «Пятёрочке» на Саларьево.

Знаешь,
Города сообщаются.
Перетекают один в другой
В узких перешейках пространства,
В переулках и за старыми жестяными заборами

Через какой двор пройти, чтобы случайно встретиться со своим прошлым?

Знаешь,
Города сообщаются.
Перетекают один в другой,
В узких перешейках пространства,
В переулках и за старыми жестяными заборами,
На дорожных развязках.

Показалось или ты видела на Манаса синий бок,
Весь в бликах звёзд и фонарей
С надписью «Это электробус»?

Муравей

Мы с сыном спрятались от зноя
В тени раскидистых ветвей.

Я наблюдал, как подо мною
Полз по брусчатке муравей.

Неторопливо огибая
Квадратный камень, скрылся вниз.

Должно быть, там, достигнув края,
Он перевёрнутый повис.

Предстал ему подземный город
Между корней-кариатид,

Где изолированный провод
Под напряжением гудит.

А ещё ниже спят металлы,
Припав к грунтовому ручью,

Но скованные их суставы
Неинтересны муравью.

В блестящем панцире изящном
Ещё покажется он нам

И заспешит по дикой чаще
Травинок по своим делам.

Дача

Дорога петляла меж пыльных строений.
За серым забором участок. И там
Послушные человеку растения
Прильнули к ногам.

Листва шелестящая старой берёзы,
И домик под ней (суховат, как безе),
По пояс ушедший в полынь и амброзию,
Немного просел.

Налились костистые шарики вишен,
Как капельки крови. Просеялся свет
Сквозь иглы сосны. И трудится, дышит
В теплице сосед.

Точны геометрия грядок и горок,
Укропа структурные формулы. Шланг
Скотчем примотан к насосу с мотором,
Чумазый, как Ганг.

Искать затаённое сердце клубники.
Расслышать кузнечика тихую речь.
Июль мимолётный поймать. Безъязыко
Не спеть, не сберечь.

Изнанка

> «Но — смеркается. Воздух — не воздух — морская вода

> многоглазая, рыбья. И всплыть не составит труда

> меж коралловых крон отрешённых берёзовых, прочих,

> где листва - словно гроздь прилипал на китовой спине,

> и в колеблемой толще узлы осьминожьих корней

> испускают чернильное облако медленной ночи»

> А. Ширяев

Улиц ночных медлительность. Поток мошкары.
В матовой дымке – умытый мост.

А подле остов рыбный в асфальт зарыт!
Древний китовый скелет, где твоя морда?

Пешеходный переход округлит и расправит рёбра:
Белые, чистейшие, напоминающие о глубине
И многослойности города.
Об его известной осенней изнанке...

Представляешь, оттуда
Удильщики забрасывают приманки
Прямо на мостовые, всхлипывающие при ходьбе.

Прозрачные лески дождевых линий косо
Протянулись вдоль зданий, столбов, тополиных торсов,
Прошили насквозь немоту перекрёстков
К пузатым,
Потусторонним
Раковинам фонарей.

Аптечный крест там и вывеска, и сигналит жёлтый:
Цвет переходного времени года.
И замершее ожидание, и затянувшаяся несносная нота
Пластмассовой коробочки
У того пешеходного перехода.

После дождя

Воздух пьянит. И что в нём растворено такое,
Лёгкое, прекрасное и совершенно не городское:

Цыганские костры, бразильские ноты?
Ломтик восторга, капля абсента, щепотка свободы?

Куртки распахнуты, пешеходы
Попадаются навстречу чаще парами:

Бредущие и сидящие, улыбчивые,
Шипучие, шепчущие, игристые.

Бычьи глаза одиноких мужчин как выстрелы.
Проплывающий автобус огромен и абсолютно неотразим.

По прозрачному корпусу льются огнистые пятна.
Скверы наполнены. Разговоры, смешки.

Черна, как бензин,
Тень от столба, отброшенная многократно.


### Я родился в нормальной семье. Автор: Мавренков Алексей

Ветреница

Навертела ветреница петель,
Охряная пыль, везувианский пепел,
Криво, к чертям, мир летел.
Тоненько скулит, рассыхаясь, мебель.
И хрустят, как снег под стопой, кости.
Выцветают иероглифы. И значки
На стене, нацарапанные чем-то острым,
Брызжут крошевом на зрачки.
Что же ты боженьку, малыш, смешишь,
За поражения грубо его браня?
Укрывает ласково изголовье крыши
Пернатая серая простыня.
С небом, милая, безумцы спорят.
Ну зачем непутёвая канитель?
Посмотри кругом, — все статисты в сборе.
Навертела ветреница петель.
Ты, — как вырванный из земли корень.
Как извилистая река.
И становится, вдруг, с тишиной вровень,
Угасание крохотного огонька.

Про это...

1.

Заревёт на встречке,
клаксона,
животное раненное.
Встретились
на Чёрной речке,
заранее.
Удел взрослых — не верить глазам,
галки в тексте — не крики чаек.
Ты понимаешь: кто сом, кто сам
под настом, под обечайкой.
Время высохло, заскрипели кости,
провалились в анабиоз камни.
Быть с облаком одного роста.
Удивительно. Очень странно.
Быть с облаком одного роста.
Быть с облаком, просто быть.
Быть взрослым — проклятый остров;
Одежды взрослых — земная пыль.

2.

Носят весть бродяги, бремя тяжёлое,
Чёт-нечет, нечет-чёт,
А у них по жилам олово
течёт.
Вот оно, бродяжье лихое семя,
Вызрело в бездне,
ударяет в темя.
Как течением, подхваченный бурелом,
мы покинем племя.
Мы покинем дом,
мы покинем остров,
Бросим всё и всех.
Кажется,
безумно острое,
вызрело
семя в бездне.
Словно лезвие,
Словно грех.
Носят весть бродяги, бремя тяжёлое,
Чёт-нечет, нечет-чёт,
И, живое слово,
через сердце,
потечёт.

Купание красного...

Автобус встал, все пассажиры вышли,
Водитель вытер потные ладони,
Ну что поделать, рожей – не всевышний,
А жалкое подобие его.
И как обычно, вырулив к затону,
Создателя затейливо браня,
Водитель, выпив чай и закусив батоном,
Купает свой автобус, как коня.

Как все

1.

Мне повезло:
Я родился в нормальной семье,
Отец – пил как все.
Пил, мать не бил.
Что он в ней нашёл?
Просто ушёл.
За капитана
замуж мечтала.
Не вышло.
Не вышла.
Работала прачкой.
Домой меня приводила
И говорила:
– Я постелила, быстро в кровать, спать.
Мать, во сне, видела меня моряком,
висли на стульях морские кители.
Вовсю дымя импортным табаком,
ночью, незнакомцы, на кухне пили.
2.

Мы в гости ходили часто.
Муж спился у тёти Зои,
У тёти Марины – астма.
Длинные коридоры, знойные,
Общий туалет.
В глазах рябило от разного рода тёть,
Я шептал отчаянно:
— да когда же вы все умрёте…
И они погибали, дома и на работе,
А мне бы хватило и одной тёти!
Я не видел моря пятнадцать лет.
(Я родился в нормальной семье,
И семья прижимала к земле,
И земля шуршала во рту,
Видно скоро умру.)
Помню их,
девочек, искавших – счастье,
терявших – детство.
Не понимал я:
им никуда не деться,
Мне никуда не деться.
Я родился в нормальной семье.
Как все.

Человек

Я искал человека среди людей,
После мягкого "че" — долгий круглый "эль".
Эти буквы жмутся спина к спине,
Так всегда теплей.
Я искал приметы, искал слова,
А нашёл лишь лес, где кричит сова,
Видно, знатный фокусник укрывал
От меня тебя.

Твоих плеч поникший сухой ковыль
И волос, запыленных суховей,
И глаза вколочены, как гробы,
Под дугу бровей.
Я искал тебя много долгих дней,
Видел чудо — сияющий пьедестал.
Он сиял как солнце или сильней, —
Я тебя человек искал.

Я искал тебя по глухим местам,
В глубине деревьев, среди ветвей,
В чешуе, запутанной чёрных скал.
Ноги стали твёрже, спина — ровней.
Я искал человека среди людей.
Они свой чахоточный сумрак пьют.
Я прошу, молю, ты его не пей.
Всё. За мной пришли.
И к тебе придут.

Телефонистки

Вы помните азбуку Морзе?
Точки-тире, save our souls?
В эфире радио-морось
безмолвия.
А если, ещё вспомнить —
Будет серебро в небе.
Первый снег под ногой стонет,
В зоопарке тоскуют стрепеты.
Похолодало и птичьи визги
Завертело ветром по пустырям голым.
Как по ночам мёрзли телефонистки!
Я сильно простыл. Болит горло.
Потом осень и зима близкая
Отдавалась телефонной трубке.
Мёрзнут, мёрзнут телефонистки,
Мёрзнут худые руки.
Вы помните азбуку Морзе?
Точки-тире, save our souls?
В эфире радио-морось
безмолвия.

Двадцать восемь слив

Созрели сливы в саду у костёла. Рано, но
старый пастор давно не спит, поднялся с первым
лучом. Это утро, старик, твой Ватерлоо.
И ладони лижет псина по кличке Герда.
(Ветераны сорока трёх войн,
безнадёжно совершеннолетние,
облепленные слепнями, как сплетнями,
выходили из боя последними.)
Сливы падают. Те что упали вчера уже гнилы.
Меж деревьев и статуй, дурея от горячей земли,
пчёлы носятся. Старый
пастор, по саду чуть побродив,
наклонился собрать
двадцать восемь слив.
(Для двадцати восьми ребят
голодных, босых.)
А с костёла взгляды бьются в витражах.
А с костёла жадно смотрят вороны.
Видишь, старик? - словно говорят.
Бьётся раненая чайка о волны в море,
волны о землю, и о землю ливни.
Бьётся сердце, льются жил Нилы.
Пастор в дом вернётся, кагору выпьет.
Жарко. Тихо.
Созрели сливы.


### Вытаскиваю из себя слова. Автор: Сафина Анастасия

* * *

I.

вибрации латуни
на воде
струятся
в простуженном
июле

и мне казалось
я так лежал
в песке
давно и долго
на ракушки
жмурясь

обтёсаны
дощечки
на прибрежье

осталось
очень мало ждать
когда вода
до стружки
их небрежно
слижет

брусничный ряд
пока остался белым

рушится дом
от кариеса кирпича

и вершик рыбный
смертная харчевня

и я в песке иду
ногами волоча

II.

мерцание
латуни на воде.

слова эхом
в ракушечном доме.

я один,
но с чайками,
я один –
мне так спокойней.

удила в самые глубины –
вытаскиваю
из себя слова:
люблю, боюсь,
страдаю, каюсь,
улыбаюсь.

и буквы оседают
в замочной скважине,
я ключ вставляю внутрь
и чувствую –
там что-то важное.

я в комнате сижу
над лампой керосина,
я вижу руки старые
и брови белые,
как альбиносы-зимы.

всё прожито.
всё в прошлом.

я закрываю комнату,
я не могу смотреть
на старого убогого себя.

я топаю в коридор
ракушки-дома,
я дальше открываю
комнаты:

там где-то я
жемчужиной,
перламутром
свечусь от чувства
безопасности, покоя.

я снова маленький.
я снова тяну руки
к ракушечному дому.

хромает утро в палисаде,
на флоксах оставляя след,
в люпинах солнце антикварно
спаяло пятнами рассвет.

дощатый дом скрипит от ветра,
из труб клубками нитей – дым,
на двадцати квадратных метрах
поставил чайник дед гаврил.

* * *

I.

дельфиниум цвел
в двухметровой траве
и в темные окна стучался,
размазанный шаг
утопал в колее,
и дом отражал безучастно:

спил дерева,
яблоней запах,
мох на заборе,
меня молодого,
и даже маленького
в луже по колено,
в сапогах насквозь.

II.

у моей деревни
деменция –
меня не узнает
совсем.
алопеция на
шифере крыш –
пересадка стрижей
не поможет.

не поможет и мне
оконный кадр
пылающего
слоями неба.

я смотрю,
и это уже не мое,
я смотрю,
когда-то был дом,
а сейчас просто:

здание/изба/оболочка.

чужое.

III.

тягучие сосны
могуче раскинули
иглы свои в небо.

они светло-коричневые,
они охровые,
они пряные слишком,

так что я падаю
в брусничную траву,
порывисто дышит
в затылок мне небо.

кресты, фотографии, сосны.

я положил тебе сигарет
и подмигнул слезливым глазом,
а ты прищурился в ответ.

IV.

эпоксидная смола деревьев
съела дома, огороды,
поля, леса и реки.

застыли в разрушении.

и на мгновение
мне показалось,
что ничего не изменилось,
но изменился я
и больше не могу
увидеть тут всего,
как раньше.

годами в пашни
кидали семена,
и что-то проросло,
а что-то я втоптал
случайно
или
специально –
это неважно.

я рад, что заново
тут оказался
и стеклышки очков
в розовой оправе
повылетали.

V.

я сжимаю в ладонях
скошенный хаер
подросткового поля.
тебе так лучше,
не бузи.

допустим,
прыщавые цветы
ты прятал,
но, если к солнцу
их подставить,
они распустятся
и станут в тон лицу.

не плачь мне кваканьем
лягушек у себя в щетине,
кузнечиком посмейся
и попищи стрижом.

я очень в меру
инклюзивный
и накормлю тебя
борщом

из грозового облака.


### Природа предлагает стрекозу. Автор: Аликевич Анна

* * *

«А ты думаешь, это не я? Это я:
Крепчает вино, человек хужеет —
Не подходи ко рву и траншее,
Не перешагивай, говоря.
И обратно оно не идёт, ну, как ни старался,
Видимо, дело всë в том, что есть неисправность,
Лежу, как ворона, как горб, как холм-богоравность,
А она говорит: почему ты такой стал?
Я не знаю, что чувствую, но мне не нравится.
Как же может быть: это ты, белое на белом,
Отойдите — и с высоты голубиной представлюсь пеплом,
И льдом, и кромкой.
И садом гранатов, и вишней доброй.
А вблизи — неудобно, нелепо, тяжкая вещь и ломкая.
Неужели вид с неба не похож на вид сбоку?
Ты где был, где ехал? Не подходи, тетëрка.
И давно эта часть потерялась, где он аки пардус.
Где он бумажный, медвяный.
Он уже и сам не правит страною туманной.
А правит стеною шата́нной, штанной.
Всë это звучит, но выглядит снизу и сверху,
Издали, как Египт и птица-перелетелка,
И чаша, и сажа.
И съединяется с прошлым даже.
То прозрачной, то тёмной водой текет.
Жаль, что нет ничего дальше,
Ничего за мостом и нет.
Ты, читавшая, ты гадавшая,
Нашедшая в море предмет».

* * *

В саду моём ничего не растёт но вырастет
Золотая трава и чёрный осот и бабочки тёмный сорт
И еловые крошки безлиственные
И плетень соломенный и курящийся табачок
И куричка чёрная подневольная и полый жучок
И в козе-безумице молоко тёрн в терновом стволе
Тучи ходят насквозь высоко
Опускаются по мураве
Смотри листья сухие как ты и потемневшие
Нет порядка но в этом ведь что-то есть же
И в тебе ведь нет ровноты
И цветения в тебе нет только по умолчанию
И плода не даешь на треб посреди стои́шь обещания
И нет ничего как в сарафанчике стрекозы
Как в самаркандчике Фирузы
Сидишь и в порожнее переливаешь
Распоясали горы свои пояса
Не приходишь не умолкаешь

* * *

Природа предлагает стрекозу, и каплю, и колючку, и разрушку:
Смотри меня вверху, среди, внизу, не говорю – послушай.
Ну, разве я не университет, собранье, мавзолей, эпиталама?
Сидит в траве, подобно стрекозе, её пустая синяя пижама.
Гроза подобна мухе и столбу, сухому черноризому цветочку,
В котором нет ни листика, ни ложки, о ножках уж вообще не говорю.
Без счета похоронены в земли дырявые злачёные надкрылки,
Что научили Цезаря броне и гения Милана счёту прибыли.
Тебя же – тени, шепоту в листве.
На это ты рассчитываешь впредь. Здесь не́ на что поставить человеку:
Нормально жить не может, умереть, а постоянно сердится в тарелку,
Нам не подобен, ну, какая треть, десятой доли даже неумеха.
Труди́тся и труди́тся каждый год, вдобавок судит тех, кто не труди́тся.
Живёт всё время или не живет, и говорит о нашей глупой жизни.
Не может сам он сделать вертолёт, картиной передёрнутой гордится,
Нашел меня он, мертвую вещицу, и думает: а вдруг его проймет.

* * *

Целу́ю листики твои и лунный листик
И птичьей лапки кожуру блестящий смыслик
Идущий ветер в лепестке окно дремотно
И мышь на сложенной ноге в перегородке
И древесину на углу прожилку камня
Сухого ветра серебро что утекает
И тёмной речи полутьму водоворота
От нас останется кому ничто ничто-то
Но звук конечно как крючок паденье слова
Тьма замотает унесет в платок лиловый
И станем маленькая щель и тень от гальки
А были бабочкой вещей и жизнью дальней
Сандалекрылый полубог идёт без пятки
А кем ты стал бы если мог в щели́ десяткой
Вернулся в дом и в дом другой ещё и в третий
И так по всем лови рукой вот есть я нети
Там сел там пил там мясо ел а там остался
А утром взмыл как соловей и всë некстати
Нет всë не так лишь дураки глядят на внешность
Ты вишня тьма и муть реки́ и до́ма решка
Ты тонешь круг даëт венок из льда и синьки
Тебе зима голу́бый бок о голуби́нка
Где ты о Мирра или ветвь и хвостик лука
Ведь не хочу я умереть в забвенный угол
Нет я хочу сверчок и ночь и зелень склянки
Так страшно мне вот это точ-
Понять нельзя́ как
Вот одуванчик мой удел и зверь в полоску
Течёт ночная канитель кабак из прошлого
Ведь я же не пьянчужка нет осла глаша́тай
Спаси меня и заверни моя лошадка
Моя эвенковская мать жука надкрылки
Где в мире сем должна стоять моя кибитка
Куда я еду и зачем он завоёван
Я просто ласточка и в щель уснуть бы крова
Хватай меня я говорю перчатку ночи
Хочу я чтобы мир не кругл перина ро́щи

* * *

Под пеплом песок под песком стекло под стеклом сыпь морская толчёная
Сын говорит помнишь меня глазок смотришь в глазок в чёрточку
Это я птица семи голов это я дымится не прекословь
И рубашка пошитая из семи частей стол на девять гостей
Это мое разрубленное крыло разугленное помело
А если простей
То ты смотришь в щелку но ничего не найдёшь
Собираешь но́шу увязываешь слова́
И стою́ я птицеголовый орел двух кож
Не кровного не родства
И вы даже меня не знали и не сберегли
Из такой да́ли где пески мои и барханные корабли
И под щёку кладу один чин и одну жену
И сапог мой скрипит в нём песок высыпается в глубину
Вот что я отпустите меня в мой гранатовый сад
На веревке я как змея́ для чего меня воскресать
Вынимать как шкурку из горшка вызывать
Собирать во рту битый клин
Я и так исполин и неистребим
А теперь ещё буду я свет золотой стрекоза
Буду разве черный песок мути́м
Что я то чем я стал или то чем был
Тяжела Аграбы пыль нет я чашку вылил эту в песок
Сделайте новую выкуйте мне голосок
Нет теперь в другие одежды оденьте меня
Я не прежний уж высыпан по́трох и стала другая земля
А всё тянешься к го́лему к пригоршне у стопы́
Говоришь я найду зачатки тропы
Я найду проход поворот
И снова она расцветет синяя пыль
И снова ветер прочертит лицо
Вернется на круги свои всё
Что старый коршун ты говорил
И дева белые ветви свои понесет
И царь станет рядовым
Ящерица обретет хвосток
И мертвое сделаю я живым
Хотя и никто как Бог


### Дева молилась облаку. Автор: Гильман Ксения

* * *

Дева молилась облаку:
«Справлюсь ли я со бременем,
выношу ли Спасителя,
вынесу ли распятие?
Хоть не меня, распятую,
люди увидят голую –
мне доживать и стариться,
не почивать, а мучиться…
Я ли тобой назначена,
неба большого Отец и Царь,
ангел твой не попутал дверь,
выбрав голубку сизую?..»
Руки сложила, слушала
сердце свое и облако,
сердце болело радостью,
медом сочилось истово.
Облако пело гладкое,
облако пело белое,
пело-гудело, плавило
воздух горячий полудня:
«Дева, тебе ответится –
всех тебе чад за этого,
эры пошлют грядущие,
сердцем твоим воспетые.
От рукава твоего – река,
в ней золотыми рыбками
все херувимы плещутся,
ты ли – голубка сизая?..»
Пала, стекла коленями
Дева на землю теплую…
«Слава тебе, Мария! Звезд,
вечер насыплет на твой подол!..»

* * *

Радость слетела раненым воробьем
на подоконник мой в январе колючем.
Ворон мой, ворон, сразу ее добьем
или откроем окно и еще помучим?
Ворон мой, ворон, вымысел мой ночной,
ты ли моих чердака и подвала сторож?
Шифер мой вспорот, пепел свай подо мной...
Пусть он живет, этот серый хромой заморыш!
Сколько тебе окоянствовать и клевать
свет заоконный и малых его посыльных?
Я рождена целовать, а не убивать
и не в долгах ворочаться непосильных...
Ворон мой гордый звонко повел пером –
треснуло зимнее небо на сотню льдинок –
вылетел с криком ночным в голубой проем,
словно любовник, вызванный на поединок...

...а на брусничном меху под горой стекла
радость дышала краденым кислородом.
Как ты смогла угадать, как меня нашла
в этом помятом и памятном "с новым годом"...

* * *

Лето в зените, я – папоротник в цвету,
пестрая песня, схваченная налету,
лепта в ладонь упавшая лепестком,
трепетным лепетом – знать бы самой, о ком –
запах дождя, услышанный за версту,
и наяву приснившийся молоком…

Взял свой ясак, но корней не обжег огонь,
вызрело время двигаться посолонь –
посохи в чашах, лебеди на пруду…
Выйду на перекресток и пропаду!
Мирно щипал траву мой сбежавший конь –
так подошла к нему, выбросила узду…

Шелковый ветер тело мое ласкал,
не босиком по осколкам кривых зеркал –
медью копыт, золотыми гвоздями звезд…
Взял меня ветер мой и верхом увез –
снег полнолуния по берегам сверкал,
следом летели ворон и вещий дрозд.

…пахнет асфальтом опричнина подо мной,
Если и прыгну в поезд – то неземной,
Он ли зеленой змеей там ползет в пыли
межгалактической к небу другой земли,
где распускается розами перегной,
где мы ступали, когда мы летать могли?..

Кукушка

…незаметно перешагнув полуночный экватор
и вместе с ним – экватор не нашего мая,
я тянула одну за одной тонкие сигареты,
листала ленту, раздавала сердечки чужим,
слушала от бессонного «нечего делать»,
как редкие машины за открытым окном
проезжают куда-то в свое недалеко,
как звенит электричество в проводах,
как запрещенная девочка лет шести
на улице какого-то европейского городка
играет вальс из фильма «Амели»
на стареньком голубом фортепьяно…
И вдруг слух мой выделил один звук среди прочих,
один невозможный звук,
заманивший меня в допотопную хтонь.
«Кукушка-кукушка, сколько еще..?» –
из перелеска между бетонной окраиной и дачной грядой
доносилось щемящее нездешнее…
Так не бывает, не может такого быть, но она
была настоящей, просто была.
«Десять...» [пауза] А больше мне и не надо!..
«Шестнадцать…» [пауза] Я буду такой некрасивой…
«Двадцать четыре…» [пауза] Ты серьезно? Да брось…
Кукушка все не останавливалась, только я,
заплакав о моей разделенной не поровну жизни,
уже перестала считать.
Наверное, я буду здесь вечно –
в наказание за то, что не стала тебе родной,
что ты не хочешь и не ждешь меня больше.
А я [не хотела бы знать, но знаю] всегда буду ждать тебя,
потому что не может одна душа разделиться надвое
безо всяких последствий…

Лето её

Девочка – куколка королевы,
маленький кокон большого света,
дай тебе бог, чтобы все проблемы
смыло косыми дождями лето!
Если в июне сопливо будет –
это финал только первой книги…
Не различив, кто – волхвы, кто – судьи,
главное – не заходиться в крике.

Женщина – маленькая планета,
птица, которой не надо крошек,
если в июле такое пекло –
будет любви урожай хороший!
За руку чтобы и сразу в губы,
мучая пуговку у ключицы…
А если вдруг попадется грубый,
может, с другими еще случится.

Та, у которой под сердцем август,
выйдет в свой садик ежевечерний,
каждое яблоко – ей на радость,
каждая роза росла из терний.
Ангел ее напоит из блюдца,
месяц ей гривной на шею ляжет…
Звезды так манят и так смеются,
что умирать и не страшно даже.

* * *

Я знаю – время необратимо, все опадём,
как эти листья в подол осенний, потом – зима.
Не светом солнца двадцатилетнего, так дождём
успеть напиться бы да набраться бы не-ума.
Перебинтованная мелодия – из груди,
смычка коснувшись, окостенела рука жнеца...
Над черной пропастью очевидности проведи
меня, любовь, перепрошивающая сердца.
Когда наступит моя неделя в сухом поту,
когда зрачки повернутся внутрь – искать огня,
возьми запястье мое худое и за черту
переведи меня, навсегда разбуди меня.
О чём я буду, когда разбудишь, когда дойду –
пока не знаю, пока пьяна голова моя
твоим настоем грусники-ягоды на меду,
но не ропщу я и не жалею об этом я.
Пока тепла и на фотографиях хороша,
пока щекочут меня голодные мотыльки,
тобой одной – но не задыхаясь – хочу дышать,
и не считать – ни почем всё это, ни до скольки.


## Проза

### Танец Аминат (рассказ). Автор: Шмидт Калеб

Раннее прохладное летнее утро, вдали еле слышны голоса просыпающегося аула. Козьими тропами через ущелье позади села мы спешно направляемся к трассе.

– Как я могла забыть...

– Что забыла, ба?

– Хлеб, хлеб забыла, муси[1].

– Хлеб?

– Да, на случай, если встретится на дороге злая собака.

Я оглядываюсь по сторонам и бегу, стараясь догнать бабушку.

– Ну, ничего, я знаю молитву для защиты, – успокаивает она меня.

Бабушка поправляет большой шелковый платок-келагаи[2] с куропатками.

И мелодичным голосом, на непонятном мне языке произносит молитву. Звуки молитвы растворяются в вихре ветра из ущелья. Прислушиваясь к ним, я представлял, что если бы бабушка распростерла руки, раскрыла свой большой платок, наверное, собаки испугались бы, подумав, что моя бабушка – большая птица. А еще с такими огромными крыльями она могла бы взлететь и тогда мы с ней приземлились бы на большом базаре в Гази-Кумухе. Вот бы все удивились!

Большой шелковый платок с куропатками как бы невзначай сползал по чохто и ложился на плечи, оголяя золотые серьги с подвесками. Ветер из ущелья играл с подвесками и каждый бабушкин шаг сопровождался эпичным звоном, как при боевом походе. Платок бабушка периодически поправляла церемониальным движением и лицо у нее при этом становилось особенно торжественным.

Первые лучи солнца стягивали серовато-синее одеяло с вершин гор, которое медленно и лениво сползло вниз, оголив перламутровый блеск утренней росы на теле гор.

Лучи заливали золотом бледное, хрупкое лицо и весь силуэт бабушки. Резко остановившись, она засучила рукава и подняла руки ладонями вверх:

– Йа хирасса Заннал Нур, ттайла бацусса аьрхи ба, буцин ба вилла Нурданул чанил (Божественный Свет, пусть дорога будет благоприятной, заполни своим светом).

В четверг на большой базар в Гази-Кумух съезжались торговцы, мастера всех направлений, воры и мошенники, судьи и алкаши, богачи и попрошайки.

На подступах к большому базару бабушка плотно фиксировала большой платок к чохто, чтобы тот не спадал и не обнажал золотые сережки с подвесками.

– Увидев золотые серьги, продавцы могут завышать цену, думая, что у меня много денег. Пойдём, держись рядом.

Акушинки в белых платках торговали картошкой сидя в кузове машины, пальцы их ритмично перебирали длинные четки. Рядом цудахарцы расстелили ярко-оранжевую скатерть с хаотично разбросанным товаром, краснощекие балхарки с удивительной геометрией линий лиц, напоминающие монолитные статуи с острова Пасхи, продавали урбеч, керамику и дарят добрую улыбку. На этом базаре можно было найти все, начиная со всевозможных специй, тканей «никалей заман» (николаевской эпохи), заканчивая парфюмерией и тенями для глаз, как утверждали сами продавцы, – из самой Франции.

Киоск с храпящими колонками, где торгуют «свадебными кассетами» и кассетами с национальной эстрадой, пытается перекричать лавка с религиозными песнопениями и портретами святых, словно два торговца, восхваляющих свой товар.

В этом хаосе женщина с десятками платков на голове, в распашном роскошном шелковом платье бузма, увешанная серебром от макушки до самого подола, расхаживала по рядам, размахивая старинной саблей. Торговцы боялись её и преподносили угощения.

– Ба, кто это?

– Это Кумухская-Аминат, муси.

Аминат периодически останавливалась, возносила над головой саблю и совершала танец.

– Почему она так одета?

Бабушка посмотрела на меня, поправила платок и улыбнулась.

– Она из тех людей, которые близки к небесам, муси. Их нельзя обижать, их слова быстрее доходят до Всевышнего.

Направив левую руку вниз, правую с саблей к небу, Аминат, крутилась вокруг своей оси, как бы рисовала в танце круги. Иногда она поднимала свои серые глаза на безразличных людей, погруженных в себя. Танец напоминал маневры падающей птицы, которая от своего безумия поднялась высоко к небу, к солнцу и обожгла свои крылья.

Может быть, это и есть плата за близость к небесам…

Мы направились к рядам, где продавали платки и отрезы тканей.

Оглядываясь назад, я прислушивался к стону серебра в трагическом танце Аминат.

В каждом походе на рынок бабушка всегда покупала по новому платку.

– Это на мою третью свадьбу[3]…

– Ты же уже покупала, ба…

– Сложно выбрать… Они все такие красивые. Те другие пусть будут подарками близким… Вах! Чуть не забыла, надо купить и тамбаку[4]

Дома, речным камнем перемешав золу дубовых листьев с сухими листьями табака на небольшой каменной плите, бабушка готовила нюхательный табак. Хранила она его в гильзе от ружья, с импровизированной крышкой из старинного газыря с цепочкой. В моменты головных болей или дурного настроения, она как охотник доставала гильзу из бокового кармашка, насыпала немного нюхательного табака на ладонь и щепоткой как бы простреливала в обе ноздри.

Спустя несколько лет, я случайно узнал, что Аминат не стало, её убили ради старинного пояса с филигранью, шёлкового платья и других серебряных безделушек.

На большом Гази-Кумухском базаре можно было найти всё, кроме трагического танца Аминат.


#### [1]

Золото

#### [2]

Традиционный шёлковый платок с набивным узором

#### [3]

По представлениям горцев, проводы в последний путь

#### [4]

Табак

### Алконост (рассказ). Автор: Сорокина-Лапикова Вероника

Марина весь день провела в вакууме удушья. Не помогало и то, что на улице как раз стояла предгрозовая духота. Воздух давил на нее снаружи, а тревога — изнутри. В груди будто тлел уголек, выжигая легкие, заполняя их угарным газом. На нервах она каждые полчаса бегала в туалет. Не могла ни на чем сосредоточиться. Хотя вообще-то сегодня ей надо было поработать, да и домашние дела никуда не делись. По всей квартире валялись кучки грязного белья. И посуду надо было помыть. Но она просто не могла. Тупо смотрела на грязное полотенце и пустую бутылку из-под колы на полу. Голова плохо соображала от пустого живота, но одновременно тошнило от одной мысли о еде. Опять же, посуда все равно грязная.

Вместо всех этих дел она сбегала распечатать еще одну копию документов, на всякий случай. На этот раз цветную. Вдруг скажут, что для заявки на повторную инициацию нужна именно цветная?

В этом году Марине исполнилось 29 лет. Она очень хотела пройти инициацию и получить новую сущность до 30. Понятно, что это всего лишь цифры, они ничего не значат, и так далее. Но ей важно было хоть чего-то добиться до этой злосчастной даты. Успеть начать сначала.

Конечно, она, как и все, уже прошла свою первую инициацию в 18. Но с той сущностью совсем не сложилось. Тогда она переродилась в единорога, это считалось подходящим для девочек, многие ее подруги тоже подались на этих дурацких рогатых кобыл. Для Марины это оказалась мертворожденная магия. Какое-то время она делала вид, что все нормально, тащила ее за собой. Потом по чуть-чуть пробовала перерождаться в смежные виды: кентавра, гиппокампуса, даже йейла, это что-то среднее между лошадью, антилопой и козлом с волшебными рогами. Но это снова было не то. Последние несколько лет она искала себя.

Каждый раз стыдно признаваться, что сейчас она в поиске и ни в кого не обращается. А говорить об этом приходилось часто. Сначала она рассказала близким, что разорвала связь со своей прошлой сущностью, чтобы пока побыть одной. Они в целом отнеслись с пониманием, но иногда Марина все еще ловила на себе их обеспокоенные взгляды.

Хуже было с новыми знакомыми и случайными встречными. Это ведь самая базовая тема для смол-тока. Все первым делом спрашивали: «А ты в кого превращаешься?». Сами представлялись: «Я Настя, я лесная фея», — даже если никто не спрашивал. Как будто это самое главное в жизни, а любая другая самореализация — это так, несерьезно. Многие пускались в занудные объяснения, типа: «Люди думают, что я обращаюсь в дракона. Но на самом деле это амфиптерий — крылатый змей с драконьей головой. Это совсем другой вид». Марина еле сдерживалась, чтобы не закатывать глаза во время таких разговоров. Магические сущности — это еще не все в жизни. Ведь важнее, какой ты человек. Но, конечно, Марину изнутри точило чувство зависти к тем, кто нашел свое истинное альтер-эго.

Марине с детства твердили, что с таким именем ей нужно становиться морским существом, например, русалкой или келпи. Но у нее с водой совсем не складывалось. Она не любила плавать, боялась прыгать с пирса, ее ужасно укачивало на лодках. При этом у нее все время было ощущение, что ее несет вперед какой-то поток, она просто плывет за течением жизни. Все происходило само собой, она ничего не выбрала осознанно.

В этот раз обязательно будет по-другому.

Она изучила тонны вариантов и приняла взвешенное решение — податься на инициацию в Алконоста. Марина нашла свою связь с соленой водой без погружения в водную пучину. Ведь Алконост считается морской птицей. Он успокаивает бушующие волны, завораживающе поет и носит в лапах райские цветы.

Марина лежала на кровати, смотрела в потолок и все еще не могла ни на чем сосредоточиться. Она пыталась вспомнить, как чувствовала себя перед инициацией в первый раз, но за годы эмоции поблекли. Тогда они готовились вместе с друзьями. Умудрялись гулять по городу до рассвета и лазить по крышам между выпускным, экзаменами и подачей документов на инициацию. И откуда у них было столько сил? Кажется, тогда она не относилась к перерождению слишком уж серьезно. Ее больше волновала безответная влюбленность в одноклассника. Сейчас она чувствовала внутри вес своего решения. И в этот раз она проходила этот путь одна. Без всякой обязаловки и «надо пройти ритуал в 18». Теперь она не хотела обратиться лишь бы в кого-нибудь, потому что так положено. Теперь она знала, кто она. Знала, какая она женщина и без всякой магии. Она понимала, что ее мысли не так уж и противоречат друг другу. Сущность для перерождения — не самое важное в жизни. Сейчас ей хочется найти подходящее существо, на своих условиях.

Невыносимый день ожидания подходил к концу. У нее запись на полночь. Небо налилось тяжелыми синими облаками, в них засверкали молнии. Скоро пройдет ливень и духота отступит. Марина вцепилась руками в папку со своими документами и шагнула в портал. Через несколько мгновений она окажется в канцелярии, подаст документы и пройдет ритуал. И наконец-то сможет превращаться в новую сущность. Она верила, что в этот раз все получится. Ей не откажут в заявке. А выбранное существо будет чувствоваться как надо. Она расправит крылья и полетит.

### Белый город (лирические миниатюры). Автор: Осепянц Олег

Белый город

Утро.

Солнце встаёт, освещая пустые безлюдные улицы.

Город просыпается.

Город зовёт меня выйти наружу из моего маленького комфортного привычного мирка навстречу новому дню.

И я выхожу.

Сегодня у меня нет маршрута, нет плана, нет цели.

Я просто брожу средь его белых стен, находя будто бы случайные подсказки, намёки, ориентиры, оставляемые мне Городом.

Город ведёт меня одному ему ведомым маршрутом, время от времени приводя в странные незнакомые места, раскрывая мне свои тайны.

Иногда он позволяет мне заблудиться в хитросплетениях его переулков, но каждый раз находит способ подсказать верное направление.

Вечер.

По тёмным улицам, освещаемым остатками вечерней зари, я возвращаюсь в свой дом, в свой мир.

Я иду мимо тысяч таких же домов, в каждом из которых притаился свой собственный мир.

Все они составляют душу Города.

Сегодня Город показал мне рыжего кота на широком подоконнике, окунул в аромат цветущей сирени, вывел к маленькому кафе на старой улице, где бариста поведал мне секрет южной ночи. Потом я нашёл странный заросший двор, в котором незнакомец в сером плаще рассказал, как когда-то на этих самых улицах повстречал свою любовь.

Под тёмным южным небом, сотканным из звёзд и черноты, я возвращаюсь домой, чтобы записать всё увиденное и успеть посмотреть сны прежде, чем наступит новый день, и Город вновь пригласит меня в путешествие.


Попутчики

Где-то на краю мира

Старый деревянный вокзал,

Зал ожидания со светлыми стенами.

Сквозь узкие окна виден укрытый осенней листвою перрон.

На вокзале нас трое.

Первый — из мира комфорта,

Где вкусно, тепло,

Удобное кресло и свежезаваренный кофе.

Он здесь проездом.

На стёртых ботинках второго

Пыль дорог всего мира,

Километры пути,

Запах трав и росы предрассветной прохлада.

Он из тех, для кого горизонт — не помеха, а цель.

Третий — в углу, с фотокамерой,

Смотрит на мир сквозь видоискатель,

Пытаясь вместить в один кадр всю реальность.

И все они — я.

Поезд пришёл,

Мы все трое заходим в вагон.

Сегодня нам по пути.


Утро на товарной станции

Утро раннее

Перед рассветом

Снег лежит

Снег искрится

Снег падает одинокими снежинками

Редкие порывы ветра поднимают метель

Тишина

Тишина

Гул электричества в проводах

Тишина

Где-то на задворках города

Товарная станция

Грузовая платформа

Одноэтажные склады

Путевое развитие

Блеск накатанных рельс

Тёплый свет фонарей

Совсем не холодно

Пора вставать

Спальник совсем промёрз

Нам не холодно

Кто мы?

Почему нам не холодно?

Мы призраки?

Пора вставать

Скоро станет светло

Пора собираться в дорогу

### О страшной книге, горной вершине и неразгаданной тайне (эссе). Автор: Осепянц (Алёшечкина) Мария

Все, все, что гибелью грозит,Для сердца смертного таитНеизъяснимы наслажденья —Бессмертья, может быть, залог!

А. С. Пушкин

Ташкент, весенний день, голубые купола над зеленью, книжный рынок вдоль тротуара. Я вообще-то иду в кафе и вдруг останавливаюсь. Стивен Кинг! Нет, он не шагает мне навстречу, а просто лежит на книжном прилавке — то есть, лежат его книги, конечно (а вы-то уже, наверное, представили себе что-то страшненькое). Книги в старых суперобложках, российские, явно перестроечных времен. Ах, эти старые добрые суперобложки с зубастыми монстрами, не имеющие никакого отношения к содержанию книг! И я, конечно, подошла к прилавку.

— А книги «Оно» у нас нет, — сразу заявила продавщица. — Говорят, ее недавно запретили в России, так теперь все покупатели только ее и спрашивают.

Но я сказала, что хочу купить другую книгу Кинга — как раз ту, которая в наличии (еще не читала ее). Это был мистический ужастик, как часто называют такой жанр «в народе». Получив покупку, я пошла в кафе, довольная жизнью. Ярко светило солнце...

Еще лет десять назад я бы не поняла себя нынешнюю. Я тогда не любила хоррор, меня не привлекали мистические ужасы. Скорее, ассоциировались с негативом, от которого надо держаться подальше. Но, как справедливо отметил один знакомый, с возрастом ужастики больше не пугают (наверное, не в силах конкурировать с новостной лентой, а для кого-то — с жизненным опытом), и если в них есть еще что-то кроме «Бу!» — это становится заметнее. И тогда возникает интерес, а иногда и любовь.

Хотя, если вдуматься, мы все в любом возрасте не свободны от тяги к текстам о мрачном, страшном, ужасном (а значит, таинственном и часто мистическом). Помимо тех авторов, кто идеально вписался в каноны жанра или сам создал их (Эдгар Аллан По, Говард Филлипс Лавкрафт и другие), элементы эстетики ужасного порой используют практически все. Эти элементы можно найти в самых неожиданных произведениях. Например, вы удивитесь, но некоторые относят стихотворение Иосифа Бродского «Не выходи из комнаты» к жанру ужасов. И если подумать, это верно, ведь в стихе фактически идет речь об агорафобии (боязни открытых пространств или нахождения вне дома).

Первым исследователем эстетики ужасного считается Эдмунд Бёрк (1729 — 1797 гг.) — английский политик, публицист, родоначальник консерватизма. Ему приписывают знаменитую фразу: «Единственное, что нужно для триумфа зла — это чтобы хорошие люди ничего не делали». Этот удивительный человек — автор трактата «Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного». Согласно ему, прекрасное и возвышенное — это далеко не одно и то же. Прекрасное — это мягкость, гармония, нежность... Другое дело — возвышенное. Оно часто связано с такими чувствами как страх и боль, оно — там, где неизвестность, тьма и хаос. Проще говоря, розовый сад и величественная горная вершина вызывают разные чувства. Далекая заснеженная вершина может пугать, наводить на мысли о погибших альпинистах, тогда как благоухающий сад с аккуратными дорожками вряд ли у кого-то вызовет подобные размышления. Но это не значит, что роза лучше горы. Или что прекрасное лучше возвышенного. Они равны — если тут вообще может идти речь о сравнении. И хоррор, даже если в нем нет ничего прекрасного, мы любим за то, что он — мостик к возвышенному.

«Когда опасность и боль подступают слишком близко, они не могут принести никакой радости и являются лишь ужасными; но на некотором расстоянии и с определенными оговорками они могут быть восхитительными», — писал Бёрк. Иными словами, секрет литературы ужасов прост. Это как гроза за окном, как ночной ливень. Мы наслаждаемся стуком капель по оконному стеклу, вспышками молнии, завыванием ветра за стеной дома, попивая чай с вареньем. Возможно, без дождя, грома и ветра варенье было бы не таким вкусным.

Кто-то возразит, что все это — упрощение или даже искажение реальности. Такой человек сразу окажется в хорошей компании: идеи Бёрка не нравились также и Иммануилу Канту. То есть, тот считал, что Бёрк собрал интересные данные, но так и не сумел их осмыслить. Возможно, в будущем мыслители лучше разберутся в эстетике ужасного — в притягательности горной вершины и розового сада, во влиянии стука дождя на вкус варенья и в том, что заставляет человека, отправляющегося в кафе в солнечный майский день, замереть перед прилавком с книгами-страшилками.

Пока же остановимся на утверждении, что тут есть глубокая тайна человеческой природы. Вопрос о том, почему многие люди любят литературу в стиле хоррор, ведет нас прямиком к большим вопросам о жизни и смерти, о разрушении и созидании, к тайнам природы человеческой души. Их разгадывали, каждый по-своему, Зигмунд Фрейд и Карл Густав Юнг, а также многие другие психологи, но всегда находятся те, кто в очередной раз ставит вопрос: «Почему это так, а не иначе?» — и в научных трудах не находят исчерпывающего ответа. Пусть остается тайна — про которую очень интересно сказал философ Габриэль Марсель (противопоставляя ее проблеме, всегда имеющей решение): «Проблема — это то, что встречается на моём пути и находится перед моим взором. Тайна же — это то, во что я сам вовлечен и что составляет часть меня самого».

Да, пусть здесь остается тайна — на которой, кстати, во многом и держится привлекательность эстетики ужасного (ведь таинственное, непонятное часто вызывает страх — а если его нет, тогда интерес). Та самая непроницаемая для разума тайна, которая одинаково притягательна и в темном пустом старом доме — и на солнечной ташкентской улице, где голубые купола над чуть выгоревшей майской листвой...

### Смеходар (повесть). Автор: Остревная Любовь

Посвящается Александру Карапацу и его циклу «запрещённых городов»


Со всех сторон Элайю окружали улыбки. Они сияли на манящих рекламных вывесках и нарядных витринах магазинов, украшали добродушные лица прохожих. Все машины и дома были разрисованы причудливыми цветами и животными. Каждый миг жизни в городе призван был наполнять радостью и лёгкостью. Дети с восторженным визгом катались на качелях и бегали по дорожкам парков, взрослые обменивались друг с другом отличными новостями.

Элайя с удовольствием присоединилась бы к общему позитивному настрою, но стоило вспомнить, что дома её уже никто не ждёт, как наваливалась глухая тоска.

Четыре дня назад не стало дедушки Саффы. Всю жизнь он проработал мастером, изготавливал деревянные игрушки, но в последние годы сильно сдал и уже не вставал с постели. По сути, дед был единственным родственником Элайи и близким ей по духу человеком. Родители её умерли. Почему-то не получилось завести друзей ни в школе, ни в институте. Правда, с малышами девушка умела находить общий язык и часто смеялась вместе с ними над самыми немудрёными вещами. Непосредственность и забавная логика ребятни вызывали искреннее восхищение.

Работа няни не приносила больших денег, но позволяла платить за квартиру, и оставалось ещё на еду и одежду. А большего внучке с дедушкой и не требовалось.

И сейчас Элайя возвращалась от очередного мальчугана, с которым её попросили посидеть. Общение с непоседливым ребёнком ненадолго отвлекло от печальных мыслей, но дорога домой оказалась довольно долгой. Элайя взглянула в сторону гуляющих горожан, тяжело вздохнула и вдруг услышала:

– Весёлого вечера. Нарушаем, гражданка?

Путь ей преграждал пухлый усатый полицейский. Его торжествующая ухмылка, казалось, отражалась в каждой блестящей пуговице новенького мундира строгого серого цвета в красную крапинку.

Элайя вздрогнула, судорожно растягивая уголки губ как можно шире:

– И вам весёлого вечера! Простите! Задумалась.

– Чересчур крепко задумались! – жизнерадостно ответил работник правопорядка, многозначительно помахивая мобильным информатором. – Судя по записям видеокамер, от самой площади Ликования до Потешного проспекта вы ни разу не засмеялись! Даже не подпрыгнули!

Элайя похолодела. Как можно было настолько забыться?!

– Понимаете, у меня умер дедушка, – с по-прежнему приклеенной улыбкой пролепетала она.

Полицейский вскинул брови.

– Мои соболезнования, – дежурно произнёс он. – Имя?

Элайя сообщила имя дедушки. Собеседник вбил данные в поисковик, прочитал появившийся текст и, хохотнув, укоризненно покачал головой.

– Согласно приведённой информации, Саффа Ортнич скончался четырнадцатого апреля, а сегодня уже восемнадцатое. По закону вам предоставляется право скорбеть в течение суток, причём в уединении, чтобы никому не испортить настроение. Так что – ха-ха! – имеет место прямое нарушение. Ваше преступно хмурое лицо уже испугало сегодня около десяти человек, которые не преминули обратиться в органы защиты. Кого вы пытаетесь ввести в заблуждение?

Элайя сглотнула и хотела что-то сказать в своё оправдание, но полицейский уже повернулся, повелительно взмахнув рукой.

– Придётся пройти в наше самое весёлое управление! – громко объявил он.

Ближайшие прохожие расхохотались, тыча пальцами в сторону Элайи. Должно быть, она и в самом деле представляла собой нелепое зрелище.

По дороге полицейский шутил, рассказывал анекдоты, делился радостью – за пойманную преступницу ему наверняка вынесут благодарность, а может, и премию дадут! Элайя заставляла себя смеяться, с испугом думая о предполагаемом наказании.

Сотрудники отделения презрительно фыркнули, услышав историю Элайи из уст своего коллеги. Впрочем, продержали нарушительницу недолго – сообщили, что её дело передаётся в суд, вручили размалёванную забавными рожицами повестку с приказом явиться через три дня и милостиво отпустили.

Всё время до предстоящего суда Элайя, выйдя на улицу, старательно улыбалась и смеялась, хотя понимала, что это мало поможет. Взять себя в руки никак не получалось. Она целых восемнадцать лет, как могла, следовала законам своего города, воспринимая их как нечто незыблемое и только дома позволяя себе естественные эмоции. Ведь здорово, когда в общественных местах жители в хорошем настроении?.. Наверное, с ней и в самом деле что-то не так, если ей так трудно притворяться весёлой с болью в сердце...

Разряженный с помощью бумажных и пластиковых украшений зал, предназначенный для заседаний, быстро заполнился. Пёстро и экстравагантно одетые люди без стеснения переговаривались, периодически прыская при взгляде на Элайю.

Прокурор показательно изо всех сил сдерживал улыбку, его гримасы смотрелись гротескно, и Элайя хихикнула без всякого принуждения. Но когда зазвучал громовой голос, она замерла.

Да уж, прокурор превосходно подготовился. Назвав сначала тот проступок Элайи, за который она сегодня попала на скамью подсудимых, он перечислил заодно все предыдущие её прегрешения.

– Да будет известно присяжным, что, ещё учась в школе, преступница не веселилась, когда её одноклассники падали в лужу! Вместо того чтобы покатиться со смеху, как делает каждый нормальный гражданин нашего города, она спрашивала, всё ли с упавшим в порядке!

Собравшиеся ахали и с улыбками качали головами.

– Она всячески уклонялась от обязательной десятиминутки заразительного смеха по утрам! Мало того: у меня есть подтверждённые сведения, что в институте Элайя Ортнич читала запрещённые романы... – прокурор сделал драматическую паузу и жутким шёпотом закончил: – с печальным финалом!

С одной дамой в малиновых страусовых перьях в третьем ряду случилась истерика. Пришлось поливать бедняжку из водяных пистолетов, что добавило заседанию зрелищности.

Элайя с трудом держала губы максимально растянутыми, мышцы лица протестующе ныли, но она боялась хоть на миг перестать улыбаться, ведь на неё были устремлены сотни глаз – не только сидящих в зале, но и тех, кто позже обязательно посмотрит запись.

– Таким образом, заключаю, что перед нами не просто разок оступившаяся разиня, а злокозненная преступница, чья склонность к унынию проявлялась с детства! Если мы будем потакать подобным субъектам, что подумают о нас за границей?! Что у нас такое в порядке вещей?! Что у нас несчастливая жизнь?! А может быть, это и было целью подсудимой – оклеветать наш чудесный город?!

Речь прокурора произвела грандиозное впечатление. Зал, охваченный общим патриотическим порывом, подскочил и хором пропел знаменитые строки гимна:

– Ха-ха! Ха-ха! Ха-ха!

Элайю накрыло беспросветным отчаянием. Обвинение в измене родине – что может быть хуже?!

Однако при виде адвоката она немного приободрилась. Всё-таки тут ей повезло! Высокий и гибкий, похожий на шланг, с гребнем ярко-зелёных волос, адвокат тоже был мастером своего дела. По пути к трибуне он дважды ловко сделал сальто назад, причём второй раз настолько удачно, что эпично свалился, с шумом опрокинув стол присяжных. Такой выход, конечно, вызвал гомерический хохот присутствующих, не смолкавший несколько минут. За это время адвокат успел незаметно нацепить на нос красный резиновый шарик и поднялся уже с ним, отчего зал опять сполз с кресел на пол. Многие вытирали слёзы от смеха.

– Всё, что говорил многоуважаемый прокурор, чистая правда, – начал адвокат елейным голосом. – Но обычные законы неприменимы к моей подзащитной. Так как она, увы, недееспособна!

Поднялся шум удивления, который стих мановением руки прокурора.

– Объяснитесь, господин адвокат!

– Элайя Ортнич умственно отсталая! – Адвокат с сожалением развёл руками. – Достаточно посмотреть на её «прегрешения» с этой точки зрения, и всё становится ясно.

Элайя не знала, что и думать. Вот так оправдание!

– Доказа-а-ательства! – на манер арии пропел судья.

– Изво-о-ольте! – в тон отозвался адвокат.

Он подскочил к Элайе, пару секунд разглядывал её, как коршун, а потом, наклонившись, старательно и громко изобразил губами неприличный звук.

Элайя дёрнулась от неожиданности; понимая, что нужно сделать, она тем не менее смогла выдавить из себя только жалкое «хе-хе», в то время как остальные реагировали как положено – дружным смехом.

– Дурочка! – довольно констатировал адвокат. – Ну как можно не смеяться над тем, что смешно? Как, я вас спрашиваю? Только если вот тут... – Он постучал себя по клоунскому носу, но тут же «исправился», перенеся палец к голове: – То есть вот тут, разумеется, – не хватает!..

Дальнейшее представляло собой мягкий спор прокурора и адвоката, перемежавшийся, разумеется, вспышками хохота в зале. Завершился суд вердиктом присяжных:

– Либо подсудимая должна в течение суток заплатить штраф в размере ста монет, либо она – ха-ха! – признаётся умственно неполноценной. Во втором случае ей запрещается общественная деятельность, и подсудимую необходимо поместить в специализированное заведение для людей – хи-хи! – с дефектами психического развития.

Выходя из зала, адвокат подмигнул Элайе:

– Всё отлично, будешь с утра до ночи бесплатно смотреть комедийные шоу!

Неимоверным усилием воли ей удалось не показать ужаса от подобной перспективы. Телепередачи (только юмористические, естественно), снимавшиеся в городе, приводили её в лучшем случае в недоумение. Да и дедушка Саффа их не любил...

Элайя не помнила, как дошла до дома. Закрыв дверь, она несколько минут постояла молча с закрытыми глазами. В голове шумело, щёки неохотно отпускали прикипевшую улыбку; мышцы едва не свело судорогой.

Сто монет взять было неоткуда. Элайя скопила около пятидесяти, но почти всё ушло на похороны. Что делать? Занять у друзей? У каких? Судя по словам прокурора, бывшие одноклассники и однокурсники спокойно выдали все её тайны, а значит, не помогут.

Элайя на негнущихся ногах прошла в тёмную комнату, опустилась на старенький диван и расплакалась.

Слёзы в самом счастливом городе приветствовались только от смеха. Но в домах видеокамеры не ставили. Пока.

В конце концов измученная Элайя провалилась в сон. Ей привиделась удивительная страна, где можно было смеяться по желанию, а не потому что так положено, а ещё не запрещалось грустить и даже плакать...

Проснувшись утром, девушка сначала даже не могла заставить себя открыть глаза. Но потом собралась с силами и села.

«Если мне предстоит провести остаток жизни в лечебнице, надо хотя бы оставить дом в подобающем виде, чтобы не было стыдно перед новыми жильцами».

И Элайя принялась за уборку. Благо, квартира не отличалась размерами, включала только две крохотные комнатки и квадратную кухоньку. В процессе наведения чистоты Элайя почти смирилась со своей участью. На мобильный информатор пришли «радостные», усыпанные смайлами сообщения от родителей её подопечных – все отказывались от услуг «умственно отсталой» няни. Элайя отправила в ответ такие же смайлы. Что ей оставалось делать?

Наконец полы и окна были вымыты, занавески постираны. Чтобы проверить, не упустила ли она где-то участок с пылью, Элайя отодвинула дедушкину кровать от стены. И тут что-то прошуршало по обоям, скользнув к её ногам. Белый конверт.

Заинтригованная, Элайя подняла находку и открыла. В конверте оказался лист бумаги, исписанный дедушкиным почерком.

«Дорогая внученька Эличка! Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Не горюй, милая, я прожил долгую жизнь, и ты сделала всё, чтобы скрасить её. Но меня гнетёт одна мысль. Ты человек искренний и чувствительный, и я тревожусь о твоём будущем в Смеходаре, здесь таким сложно. Я и сам, как ты помнишь, с трудом следовал многим правилам, не в силах постичь, зачем смеяться напоказ. Да и большинство так называемых «шуток», расхожих в народе, совсем не являются забавными... Прости, я хотел сказать не об этом.

Ты в курсе, что наш город покинуть крайне трудно, бюрократический процесс занимает долгие годы, пока желающий не откажется от своей идеи. Официальная причина – чтобы наши граждане не умерли от тоски и печали, попав во внешний мир, где нет никакого счастья. Но так ли это на самом деле? Разве кто-нибудь рвётся к нам в город? Я за всю жизнь не видел ни одного туриста. Десятки лет назад, будучи молодым, я исследовал границы Смеходара и нашёл одну лазейку – по правой стороне Тупика Задора. Там тянется высокий длинный забор, но около четырнадцатого фонаря доска отходит. Это не самое людное место, так что надеюсь, что её ещё никто не приметил и не заколотил. Через дыру можно пролезть на другую сторону, где за пустырём начинается лес. Мне очень хотелось пойти дальше и узнать, кто живёт в тех краях, но я влюбился, женился, родилась твоя мама, нужно было её растить... А потом произошла та трагедия в парке, когда из-за неполадки аттракциона погибли и твои родители, и бабушка. Ты одна стала мне отрадой, Эличка.

Я никогда не рассказывал тебе о пути наружу, потому что сначала ты была слишком мала, потом я долгое время не осмеливался, боясь, что испорчу этим твою жизнь... а после уже не мог тебя сопровождать. Я знаю тебя – ты бы ни за что меня не оставила. Спасибо тебе за твою заботу, внученька. Теперь ты свободна. Если вдруг настанет момент, когда ты не сможешь выносить принудительное веселье, ты знаешь, куда идти. А если ничего не получится, всегда можно вернуться.

Люблю тебя.

Твой дедушка Саффа».

Элайя перечитала письмо три раза и в задумчивости присела на край кровати.

Тупик Задора расположен на южной окраине города. В том районе никто не живёт и никто туда не ходит гулять – скучно и пусто. Можно ли рассчитывать, что и вправду за столько лет никто не обнаружил выхода из города? Стоит ли проверить? Или неизвестность за пределами Смеходара пугает её сильнее, чем неизбежность быть запертой с психически нездоровыми людьми?..

Когда Элайя сложила и спрятала в карман конверт с письмом, она уже знала, как поступит.

День давно перевалил за середину. Элайю одолевали два совершенно противоположных чувства: с одной стороны спокойствие от намеченного плана, с другой – запредельное волнение от его выполнения.

Она пообедала всем, что нашла в холодильнике: несколькими варёными картофелинами и последним огурцом. После чего вытащила с антресолей свой старый школьный рюкзак и наполнила его вещами, которые могли пригодиться на новом месте. Забрала остатки печенья, приготовленного неделю назад.

Чтобы не привлекать внимания прохожих, Элайя оделась кричаще ярко: красная кофта, полосатые брюки, жёлтая куртка в синий горох. Задержавшись в коридоре, она обвела квартиру взглядом. Здесь осталась её жизнь, и радостная, и печальная. Что ждёт впереди?..

Тряхнув волосами, она решительно шагнула за порог. Будь что будет! Надо хотя бы попробовать!

Автобус, в котором, как всегда, гремела бодрящая музыка, часа через два довёз Элайю до конечной остановки «Хлоп-Хлоп», названной так потому, что здесь находился большой завод по производству воздушных шаров и хлопушек.

К вечеру похолодало, небо затянуло мутными облаками, но дождь не спешил начинаться. Улица была пустынна – рабочий день ещё длился. Здесь было только два направления – обратно в город, куда уехал, развернувшись, автобус, и тупик: одинаковые высокие заборы слева и справа, годы назад, вероятно, резавшие глаз сочным оранжевым цветом, вдали загибались друг к другу и соединялись наглухо. Доски выглядели довольно старыми и облезлыми – они были покрыты карикатурами и шутливыми надписями только поблизости от остановки, а уже шагах в двадцати от неё краска стёрлась, и никто её не обновлял. Тем не менее, забор производил впечатление весьма крепкого.

Элайя, на всякий случай изображая беспечность, двинулась вдоль него по правой стороне дороги, про себя считая фонари.

Четырнадцатый, вот он. Но доски за ним забиты намертво плотным жестяным листом!

У Элайи упало сердце. Значит, всё напрасно. Сегодня её увезут в клинику, которая ничем не лучше тюрьмы, описанной в грустных романах...

К глазам снова подступили слёзы. Элайя с горечью развернулась и побрела обратно, еле волоча ноги, как вдруг заметила странный пенёк, мимо которого ранее проскочила. Да это же вовсе не пенёк! Это бывший фонарь, только сломанный – от него остался всего лишь огрызок! И это он – четырнадцатый, а вовсе не следующий!

И за ним нет никакого железа.

Элайя быстро огляделась и коснулась забора. Широкая рассохшаяся доска держалась на одном ржавом гвозде и отошла мгновенно, словно ждала кого-то. Пролезть оказалось легко.

Снаружи было... тихо. И цветá тоже как будто приглушили. Как и писал дедушка, сразу за забором располагался пустырь – охристо-коричневая комковатая земля с торчащими кое-где неухоженными кустами. Элайя обернулась. Над забором, с этой стороны, похоже, не крашеным вообще никогда, возвышалось здание завода – переливающееся всеми красками палитры, увенчанное массивной рекламой продукции. Элайя снова посмотрела вперёд. За полосой пустыря зеленел лес. То есть зеленел он теоретически – в надвигающихся сумерках цвет натуральных листьев сложно было разобрать. И запахи тут были тоньше, чище, легче. В городе везде удушающе пахло либо цветами, либо выпечкой и леденцами... И только небо было то же самое, набрякшее затаившимися бело-сизыми облаками. Ветер стих, словно в ожидании.

Элайя растерянно потеребила лямку рюкзака. И что же дальше? Идти в лес? А вдруг там водятся дикие звери? Может, ещё не поздно вернуться?.. Продать квартиру, заплатить штраф... Только где потом жить?..

В этот момент позади раздался резкий вой на мотив детской песенки – «Я иду искать!». Полицейская сирена сработала не хуже толчка в спину: Элайя кинулась бежать со всех ног и, мигом пролетев открытое место, заскочила под тень деревьев. Тут она остановилась, чтобы перевести дух, и осторожно глянула назад. В небо взмывали воздушные шарики с привязанными к ним экранчиками. Её действительно искали. Элайя даже услышала своё имя, усиленное рупором. В кармане мобильный информатор разразился настойчивой трелью. Элайя торопливо выключила его, стиснула зубы, упрямо вскинула подбородок и двинулась прочь от города.

Ей никогда раньше не доводилось бродить по лесу. Городские парки изобиловали ровными дорожками, деревья там росли не так густо. А тут они были повсюду! Незаметные коварные ветви норовили зацепиться за волосы и одежду, а под ноги то и дело попадались упавшие сучья и вылезшие из-под земли корни. Элайя изнервничалась и устала, но продолжала шагать, стараясь внимательно вглядываться в сумрак. Скоро все человеческие звуки исчезли; шелестели свежие листочки, в воздухе мелькали какие-то тени – летучие мыши? Элайю с новой силой охватили одиночество и страх. Что она натворила?! Где она будет ночевать?! Как будет жить?!...

Она уже вновь невольно начала всхлипывать, как вдруг далеко впереди зажёгся яркий свет. Это явно было электричество!

Элайя поспешила в ту сторону, и вскоре за стволами пышных сосен показался одноэтажный добротный бревенчатый дом в три окна. Просто дом: четыре стены и крыша, никаких игрушечных украшений или рисунков. Послышались голоса – мужской и женский. А ещё через миг до Элайи донёсся топот маленьких ножек, и перед ней появилась очаровательная девочка лет трёх в милом сиреневом комбинезончике. Её волосы – самого тусклого, самого замечательного каштанового цвета – были собраны в два хвостика. Малышка уставилась на Элайю с восторгом:

– Пливет! Ты фея?

– Что-то вроде, – ответила Элайя, заговорщицки подмигнув. – А ты кто?

– Юлита.

Тут их беседу прервал звонкий голос от дома:

– Юлька! Куда опять подевался этот несносный ребёнок?!

– Мама, я здесь! – радостно закричала девочка, обернувшись. – Я фею насла!

– Отлично, неси её сюда! – засмеялся голос.

Значит, местные жители тоже умели смеяться.

– Не могу, она больсая! – ответила Юлита.

– Где же она? – Из-за деревьев вышла красивая молодая женщина лет тридцати, и глаза её от удивления округлились.

Элайя её вполне понимала: наверное, для не смеходарцев разноцветный наряд выглядел странно. Сама женщина была одета в простой бежевый свитер и тёмные брюки. Её волосы, того же цвета, что и у девочки, были коротко пострижены.

– Весёлого вечера, – осторожно начала Элайя, машинально улыбаясь. – Меня зовут Элайя. Можно Элька. Простите, я немножко заблудилась...

– Добрый вечер! – Женщина тоже улыбнулась, причём явно искренне. – Я Нариса. Будьте нашей гостьей, мы собираемся жарить сосиски. В этом лесу немудрено потерять дорогу с непривычки. Но вы молодец, для таких походов нужно выбирать броскую одежду, чтобы поскорее нашли.

– Нет, я... из Смеходара, – тихо призналась Элайя.

Нариса всплеснула руками:

– Вот оно что! Как я сразу не догадалась. Бедняжка. Идёмте, вам нужно отдохнуть.

«Бедняжка»? А в «счастливом городе» все были уверены, что за границей им завидуют...

Нариса хотела взять за руку Юлиту, но малышка подбежала к Элайе и ухватилась за её указательный палец:

– Посли, Элька!

Не слушая нерешительных возражений, Нариса с дочкой потянули Элайю во двор домика. Там был разведён уютный костёр, возле которого ловко ломал сухие ветки симпатичный парень в чёрном спортивном костюме.

– Элька! – весело обратилась к нему Нариса. – У нас гостья! Познакомься – тоже Элька!

– Лесная фея! – добавила Юлита.

Парень кинул взгляд на Элайю и отвернулся, буркнув:

– Коэль.

Элайе стало больно от такой реакции – стройный парень ей понравился, хотя он, скорее всего, был мужем Нарисы... но тут сама хозяйка дружески похлопала Элайю по локтю:

– Это мой младший брат. Не обращайте внимания, он просто стесняется.

– Ничего я не стесняюсь, – хмуро дёрнул плечом Коэль. И вдруг покраснел.

– А мозно две Эльки позенятся? – невинно предложила Юлита, устраиваясь на брёвнышке у костра.

Тут Элайя почувствовала, что её щёки тоже загорелись.

Нариса хитро усмехнулась:

– Я же говорила, что если ты сам невесту не найдёшь, то я помогу!

– Я бы давно нашёл, но все девушки боятся получить тебя в золовки, – отбрил Коэль.

Нариса изобразила преувеличенное изумление:

– Какое сегодня число? Эта дата войдёт в анналы истории как день, когда Коэль впервые пошутил!

– Ты хотела сказать, как день, когда ты впервые сумела произнести моё имя правильно?

Элайя присела рядом с Юлитой, слушая, как брат с сестрой беззлобно подкалывают друг друга, и не переставала поражаться: несерьёзная перепалка не перемежалась показательным хохотом и при этом поднимала настроение.

– Кстати, смелый цветовой выбор! – Коэль кивнул на её облачение.

Нариса вмиг посерьёзнела:

– Элайя из Смеходура. То есть Смеходара.

– Ого! – Коэль был впечатлён. – Сбежала от дурачин? Уважаю.

– От дурачин? – растерялась Элайя.

– Не обижайтесь, пожалуйста, – попросила Нариса, с упрёком глядя на брата, который виновато склонил голову. – Но у нас говорят: «Смех без причины – признак дурачины».

Какое странное высказывание! Но в целом... верное?

Потом они с удовольствием уплетали горячие ароматные сосиски, заедая лепёшками с помидорами и запивая ужин крепким чаем. Печенькам Элайи тоже воздали должное, особенно Юлита. Дождь так и не пошёл, облака рассеялись, явив усыпанный мерцающими звёздами небесный шёлк. Элайя рассказала, что с ней произошло, а собеседники сочувственно кивали и тепло ободряли. Так непривычно было не слышать смешков в свой адрес!

Также Элайя узнала, что в этот день муж Нарисы оказался занят на работе, а женщине очень хотелось выехать на природу вместе с дочкой, пришлось попросить брата сопровождать их. На этой территории был расположен дачный посёлок, а жили они все в Аморовилле, одном из городов Свободной Республики.

– Значит, у вас можно плакать? – настойчиво выспрашивала Элайя.

– Мозно! – первой ответила Юлита, которая уже клевала носом.

Нариса с Коэлем подтвердили слова девочки.

– Можно и плакать, и просто грустить. Но если тебе нужна поддержка, каждый готов её оказать, – спокойно заверили они.

По приглашению хозяев Элайя переночевала в одной из комнат дачи и, как ни удивительно, прекрасно выспалась. Следующий день она тоже провела в компании доброжелательных брата с сестрой и маленькой Юлиты. Девочка очень привязалась к «фее», так что Элайя неожиданно получила и работу – Нариса как раз собиралась искать няню, причём предложила оплату в десять раз больше, чем Элайя могла предположить.

Нариса также поделилась с гостьей несколькими предметами своего гардероба. И когда Элайя, робея, вышла на улицу снова, уже в «чудовищно унылой», как сказали бы в Смеходаре, одежде, да ещё и с натуральным цветом кудрей (алая краска смылась не сразу, но всё же сдалась после нескольких атак шампуня), Юлита восхищённо запрыгала, хлопая в ладоши:

– Настоясяя фея! С белыми волосами!

А Нариса, многозначительно подняв бровь, с понимающей улыбкой смотрела на потерявшего дар речи брата.

По приезде в Аморовилль Элайя поселилась в большом особняке семьи Нарисы. Хозяин дома оказался таким же открытым и гостеприимным, как и его жена, и эти люди не считались в городе богачами: подобный уровень дохода был практически у всех жителей. Элайя присматривала за егозой Юлиткой, часто принимая неуклюжие, но от этого не менее приятные знаки внимания от Коэля, и была совершенно счастлива.

В Свободной Республике никого не заставляли ни смеяться, ни печалиться, да и развлечений тут хватало на любой вкус. Одежда вызывающих тонов встречалась, но только по желанию. Жаль, что дедушка Саффа не мог увидеть этого.

Однако порой Элайя вздыхала: а вдруг в Смеходаре остались ещё такие же, как она, страдающие «дураки» и «дурочки», не знающие о том, что за забором? Как им помочь?..

Коэль, узнав о её терзаниях, был, как обычно, немногословен:

– Не переживай. Мы что-нибудь придумаем.

И в голосе парня звучала такая железная твёрдость, что Элайя уверилась: рано или поздно жизнь в Смеходаре изменится к лучшему.