Палома (рассказ)

Лагуна была как спокойное блестящее зеркало, вдали посеребренное солнцем, оно медленно приближалось к полудню. Время от времени его закрывали облака, но день был ясный. Поле вокруг желтоватое, ровное, изредка попадалось какое-нибудь потерянное дерево. Ветер тихо, как будто нехотя, лохматил траву, из которой то тут, то там выглядывали дикие цветы, душистый горошек подносил солнцу подарок в виде разбитого сердца, обнаженного и трепещущего.

Конь шел легким шагом, утомленный верстами прерывистого галопа. На нем верхом ехал мужчина, свирепо и растерянно глядящий вдаль. Молодой, сильный гаучо с волнистыми, растрепанными волосами, глаза, темные, как предательство, под кустистыми бровями и богатыми ресницами. Женщина, прискакавшая с ним, смотрела на поле – то куда-то вдаль, то на что-то рядом, что вдруг привлекало ее внимание, то забавлялась, щекоча пальцы ноги о высокую траву. Ее лицо и движения были как у ребенка, но все же это была взрослая женщина. День прекрасный, а она так любила смотреть на поля, это ей никогда не надоедало.
Индеец ждал у лагуны. Заметив гостя, Хуан де Диос не отводил от него взгляда. Палома, неожиданно заглянув через плечо Хуана де Диоса, тоже увидела, но позже. Она хотела прижаться к своему мужчине, как бы от страха, но что-то удержало ее, кто знает, может быть, предчувствие того, что произойдет дальше.
 Хуан де Диос спрыгнул с коня, поприветствовал индейца на его языке. Индеец даже не взглянул на женщину. Мужчины отошли к лагуне, сели на берегу, на землю. Палома сразу забыла про них, она смотрела на прекрасное небо, зашла в траву, вытянула руки, чтобы ощутить, как трава ласкается между пальцами, глубоко вдыхала воздух. Жизнь такая чудесная, что иногда хотелось плакать. Она сразу же нашла себе развлечение – она всегда быстро находила какое-нибудь развлечение: стала срывать круглые цветы одуванчиков и сдувать по ветру, смотря, как разлетаются семена. Она вздрогнула и перевела взгляд на берег, на двух сидящих мужчин, на двух лошадей, которых привел индеец, и на лошадь Хуана де Диоса. Мужчины спорили. Трудно было разобрать, о чем. Хуан де Диос чего-то требовал. Индеец встал и подошел к одной из своих лошадей, превосходной малакаре с блестящим крупом и неукротимым нравом. Подвел ее ближе, Хуан де Диос тоже поднялся и стал ее осматривать. Лошадь фыркнула, вскинула голову, возмущенная таким разглядыванием. Хуан де Диос, похоже, вынужден был принять предложение, спор закончился. Он подошел к своему коню, достал из сумки бутылку джина, которую ранее туда положил, снова уселся на берег с индейцем, они выпивали, переговариваясь и передавая бутылку.

Палома на что-то отвлеклась, но вдруг услышала, что Хуан де Диос зовет ее. Тут она заметила, что в расположении людей и лошадей что-то изменилось. Теперь у Хуана де Диоса было две лошади: его собственная и малакара, а на лошади индейца красовалось новенькое снаряжение, которое Хуан де Диос выиграл в кабаке у Амайи. Палома медленно, словно боялась сразу все понять, подошла. «Ты хорошая, – говорил ей, бывало, Хуан де Диос, – я знаю, что ради меня ты готова пожертвовать собой». Она тогда не придавала этому значения, а теперь до нее, наконец, дошел смысл его слов. Индеец сел на коня и повелительно протянул Паломе руку. Хуан де Диос старался смотреть свирепо, но получалось как-то трусливо: недолго он сопротивлялся печали обреченности в глазах Паломы. Гаучо вскочил на коня и, стегнув его сильнее, чем обычно, чтобы пустить вскачь, как будто конь не хотел уезжать без Паломы, галопом помчался прочь, уводя и малакару.
Только тогда она вопросительно взглянула на индейца. Тот подвел коня, взял ее властной рукой, освободил стремя и поднял, чтобы она могла сесть. Палома скакала вглубь степи, поглядывая за горизонт, туда, где Хуан де Диос превращался в исчезающее пятно. Горячие, беззвучные слезы катились из глаз Паломы.

  Индеец был из людей Касуана под началом вождя Катриеля. Его навес из шкур стоял над ручьем Пескадо, недалеко от Гуамини. Места красивые, пастбища богатые – глаз радовался, сколько скота там зимовало. Но время было лихое. Три года индейцы не давали провинции отдыха. Паломе вскоре полюбились и эти земли, и даже навес, который сначала казался ей грязным и мерзким, теперь он ей нравился. Она его обустроила, рядом соорудила беседку из веток, чтобы сидеть там в свободное время или готовить в ясные дни. Иногда она тосковала по своей старой уютной хижине, но ноющая боль заставляла ее выбросить воспоминания из головы. Нет, это была не обида. Палома была неспособна на обиду. Это была ноющая  растерянность, она не могла понять, что могло заставить Хуана де Диоса отдать ее в жертву. Он мужчина, а для мужчин выпали нелегкие времена. Главное, самое главное, чтобы он был цел. Разве она не поклялась, что ее жизнь имеет смысл только если он будет жив? Только теперь она не могла за ним ухаживать, вот беда. «Не могу о тебе позаботиться, Хуан де Диос, как ты теперь?» И ее снова накрывала тоска. Такое случалось редко и каждый раз все реже.

 Вначале Палома сопротивлялась, терпела самые жестокие наказания, но не сдавалась. Лишь однажды, когда индеец вернулся после битвы раненый и несчастный, она взялась его лечить. У него был жар, и Палома просидела с ним всю ночь, принося холодную воду, прикладывая к ранам компрессы. Индеец смотрел благодарно, его глаза снова стали к ней добры. Тогда она начала его как будто любить. Она уже охотнее убиралась, кормила его и обхаживала. Индеец любил гладить ее волосы, поэтому она всегда держала их чистыми и распущенными. И вот настал день, когда Палома, сама того не ожидая, снова почувствовала себя счастливой. В этом счастье был и страх, и тень опасности и беды, когда Касуан посылал своих людей уводить скотину у христиан. Тогда она бежала к бабушкам, которые сразу позабыли о своем недоверии к христианке, они радостно принимали ее нежные визиты и скромные подарки (жареные лепешки, обрывки ткани или ниток, которые дарил ей индеец, кукурузу), а она расчесывала им волосы и заплетала косы. Единственное, к чему она так и не смогла привыкнуть, это к пьянству индейца. Алкоголь разжигал в нем похоть, и он пытался силой овладеть Паломой. Ее сопротивление превращало страсть в ненависть, он успокаивался, только когда уставал пихать и щипать жену. Она привыкла и к этому. Потому что потом индеец становился добрым, на следующий день он ходил вокруг нее ласковый и кроткий, гладил ее волосы, ложился спать в беседке у ее ног. И это было для нее счастьем. Но время шло, индеец изменился, стал смотреть на нее зло, не по-доброму. Она заметила, как не заметить, и стала спрашивать себя, что же вызвало такую перемену. Иногда она ловила на себе его свирепый взгляд, это пугало. Неужели он не так сильно любил ее, как казалось?
Призвали индейцев на новый набег, ее мужчина ушел. Она молилась и развеивала свою тревогу, как и раньше, пока не сказали, что он возвращается.

Индеец вернулся. Но не один. Он привез в седле девушку немного моложе Паломы и посадил ее под навес. Отныне та должна была стать женщиной индейца, а Палома – стоять в сторонке. Палома снова погрузилась в боль, которая, казалось, уже позабыта, стала искать утешения у своих бабушек-подруг, те сказали, что индеец хочет детей, а она ему их не дает, поэтому он привез другую. Возможно, бабушки были правы, потому что индеец не забывал Палому. С тех пор как у него появилась другая, он больше не искал близости, и Палома теперь была только служанкой. Но он продолжал смотреть на нее с глухой ненавистью и иногда бил ее – просто так.

Она почти смирилась со своей участью, когда в один прекрасный день индеец ушел. Он вернулся вечером очень рассерженный на нее. Он кричал слова, которые она не могла понять. Он был в ярости, обвинял ее, грозился побить, но только хлестал вожжами по полу. Рано утром индеец подозвал Палому и заставил сесть с ним на коня. Она догадывалась. Боль и страх заставили ее робко прижаться к его сильной спине, они поскакали.

Хуан де Диос ждал у лагуны с двумя лошадьми, поздоровался с индейцем, посмотрел на неё тёмным жёстким взглядом, прикрытым густыми бровями, но глаза его сверкали, сверкали и бегали. Что-то беспредельно трусливое было в этом взгляде. Внешне гаучо выглядел успешным: новая рубашка, серебряная брошь на платке. Всё еще красив, хотя время и его не пощадило.

Может, он и хотел ей сказать: «Палома!», но не сказал. Он ничего не сказал. Изменилась и она, Палома. Стала похожа на индианку, и не только из-за одежды и украшений. Мужчины ушли на берег лагуны говорить, как в прошлый раз, но теперь Хуан де Диос уже не спорил, был спокоен. Паломе он показался более спокойным. Неужели жизнь его так изменила? Она отвернулась, отошла, снова разглядывала поле, сверкающее в солнечном свете. Столько простора Бог создал для того чтобы люди заводили себе семьи и наслаждались жизнью, но они, кажется, этого не ценят и занимаются другими делами, не приносящими радости.

Индеец осмотрел коня, привезённого Хуан де Диосом, ощупал, сел на него, погладил, спустился. Пошёл к своему и снял с него седло, то самое, что Хуан де Диос ему вручил в прошлый раз, хотел вернуть, но гаучо возмутился – сильно потрепанное, он его отдавал новым,  и к тому же в нем не хватало серебряных заклепок. Ничего не ответил индеец, молча стоял, глядя в упор на гаучо, а тот всё ворчал. Хуан де Диос вытащил бутылку джина, выпили. Молча. Палома глядела на поле, сердце щемило. Что теперь? Назад в хижину? Заново учиться жить той забытой жизнью?

«Палома!» – позвал Хуан де Диос, стараясь, чтобы голос его звучал уверенно.

Индеец сел на коня, взял под уздцы второго и ускакал, не взглянув на нее.

«Палома!» – еще тише позвал Хуан де Диос, затянув ремни и глядя на нее из-за седла. Она подошла тихо, беспредельно грустно, как будто кто-то наступил ей на сердце, не хотела даже смотреть вслед индейцу. Хуан де Диос вскочил на коня, сказал ей мягко: «Поехали!» и помог сесть.

Не радовалась она, вернувшись к тому, что когда-то было ей домом. Хуан де Диос осыпал ее поцелуями и ласками, но она их не чувствовала. Может быть, все еще обижалась, но нет, что-то другое. Она скучала по другой коже, по грубым рукам, которые бродили по её чистым, распущенным волосам.

Хуан де Диос тоже изменился. Он был с ней добрым и ласковым, как никогда. Паломе было грустно, и мало-помалу она снова позволила себя любить, хотя это была уже не та любовь, которая заставила ее тогда смириться с решением. Он замечал ее отстраненность и иногда сердился, но в шутку: «Посмотрите на эту индианку! – говорил он, чтобы задеть ее, – Вылитая индианка!».

В ту пору Хуан де Диос часто общался с одним метисом, Чилийцем. Позже Палома узнала, что Чилиец беглый и больше жил среди индейцев, чем среди христиан. Что у них могли быть за дела? Чилиец сразу положил на нее глаз, будто его не волновало, что она жена другого. А Хуан де Диос все нахваливал его: «Чилиец знает, что делает, видишь, какой он, у него деньги есть, контакты, он хитрый, надо его слушать»...

Мало-помалу Палома привела в порядок хижину, готовила  Хуан де Диосу то, что он любил, и научилась снова наслаждаться одиночеством, когда он уезжал. Но каждый раз, когда он бывал у Амайи, что-то случалось: один раз выиграет, и тут же в следующий раз проиграет, и так постоянно, на грани. Он говорил, что, тут, в глуши, на границе с индейскими поселениями, с мизерной зарплатой, иначе не выжить, а еще выслушивать хозяина, когда тот появлялся, мол, он дал Хуану де Диосу кусок земли для того, чтобы тот разводил свой скот, пока присматривает за хозяйским. Гаучо выслушивал эти упреки, опустив голову, не дай Бог потерять эту работу сейчас, когда стали карать по закону о тунеядцах и лентяях. Набеги индейцев участились,  нужно было больше мужчин, чтобы защищать границу.

Постепенно все успокоилось, и жизнь снова приобрела краски, несмотря на опасности, несмотря на то, что жизнь всегда была трудной. Горизонт тянулся, куда хватало глаз,  значит, с любой стороны могла нагрянуть беда.

Однажды Палома была одна, кормила кур во дворе и вдруг застыла, как вкопанная: ее индеец верхом на коне издалека свирепо смотрел на неё. Она сделала вид, будто его не заметила, и в испуге забежала в хижину. Оттуда украдкой следила: индеец постоял неподвижно и ускакал. Это повторялось несколько раз, но он ни разу не приблизился к хижине.

В другой раз приехали какие-то гаучо. Их было трое. Их главный был хорошо одет,  остальные двое, похоже, подчинённые. От их взглядов бросало в дрожь. Они искали Хуана де Диоса. Главный смерил ее с головы до ног и что-то сказал другим, те усмехнулись.

«Скажи, что мы будем ждать его в воскресенье у Амайи. Если не явится, нам придётся побеспокоить его дома».

В их словах звучала угроза, Палома погрузилась в тоску и задумчивость. Когда Хуан де Диос вернулся, она в слезах обняла его и сказала, что его искали, хотела спросить, зачем, но только рыдала и пряталась в его сильных руках, в руках своего мужчины, которого она любила больше всего на свете: «Я никогда не переставала тебя любить, Хуан де Диос, хотя ты злой со мной».

Заходил Чилиец, они долго разговаривали во дворе. Паломе неприятно было даже здороваться с ним, и она осталась в доме. Украдкой наблюдая, Палома видела, что метис, не стесняясь, смотрел на дом, чтобы застать ее. Она вышла, когда услышала спор, Хуан де Диос злился и кричал: «Вон отсюда и не смей тут появляться!» Её испугал насмешливый и мстительный взгляд, который Чилиец бросил на нее, пришпоривая коня. Он ускакал.

Ничего Хуан де Диос ей не сказал о том, что произошло. Несколько дней он ходил угрюмый и молчаливый, но вот настало воскресенье.

Палома проснулась с тревогой. Хуан де Диос уже встал, она видела, как он нервно ходит по двору. Встала у двери, но не решилась спросить о его планах. Увидев Палому, он удивился, после минутного оцепенения склонил голову и вдруг пошел, схватил коня и стал седлать. Она побежала следом, умоляла не ездить к Амайе. «Ты что, хочешь, чтобы они сами за мной приехали?». Палома предложила бежать, бежать далеко-далеко, но он сухо ответил, что вдвоем не получится. «Ты моя радость и моя печаль, – заикаясь, сквозь слезы прошептала она, – но все когда-то изнашивается, Хуан де Диос». Он все-таки поехал в кабак, ей казалось, что ее мир снова рухнул. Почему в этих степях так трудно вить гнездо?

К вечеру приехали три всадника. Зачем приехали? Неужели они убили ее мужчину и теперь приехали за ней? У Паломы не было оружия, чтобы защитить себя. Убежать, спрятаться на пастбище? Их трое, и они на лошадях, догонят. Палома ждала у ворот. Главный поприветствовал ее, коснувшись полей шляпы, спросил, где Хуан де Диос. Она ответила, что утром уехал к Амайе. Мужчина скривил рот в нетерпеливой усмешке и сказал, что они как раз оттуда и там его не видели, но, может, он сильно изменился, и они его не узнали. Палома застыла, в голове проносилось множество страшных мыслей: неужели Хуан де Диос бежал, бросив ее на милость этих людей?

По сигналу главного двое других спешились и прошли в хижину. Через мгновение они вышли и встали по бокам. «Никого». Главный спешился и сказал, мол, зря столько проехали впустую. Он подошел к Паломе, двое других стали приближаться сзади, но тут раздался выстрел и уложил главного. Один из его помощников нырнул в хижину, а другой бросился к трупу и стал вытаскивать револьвер из его кобуры.

Хуан де Диос спрыгнул с дерева и крикнул Паломе, чтобы та бежала прочь, она, испуганная, ринулась в сторону пастбища, за ее спиной раздались перекрестные выстрелы. Крик, вой, гаучо убежали. Палома в ужасе посмотрела в сторону хижины, там на корточках у стены сидел Хуан де Диос. Он не был ранен, он напугал их, и они удрали. Палома помогла ему оттащить мертвеца на пастбище, подальше от дома. Хуан де Диос сорвал траву и прикрыл ею труп.

После той страшной ночи Палома почувствовала, что любит его как никогда, впервые так отчаянно. В беде и одиночестве их объятиям и ласкам не было конца. Хуан де Диос сказал, что теперь ему остается только бежать, что не пройдет и дня, как за ним придут. «Что будем делать?» – спросила Палома со страхом и решимостью. Он рассказал, что не пошел тогда к Амайе, был занят тем, чтобы все организовать «по-другому». Теперь он поедет в провинцию Санта-Фе, там другая страна, здешние законы дотуда не достанут. «Ты меня понимаешь, Палома? – Он помолчал.  – Дорога дальняя, тем более, когда надо бежать, а конь плох».

Сначала Палома не поняла этот взгляд, взгляд эгоистичного ребенка. «Хуан де Диос, Хуан от Бога… такое имя, такой красавец, но такой ты злой».

Индеец ждал их у лагуны.

Хуан де Диос смотрел свирепо и растерянно. Взгляд Паломы, мертвый, затуманенный печалью скользил по полям. Лагуна была как спокойное блестящее зеркало, вдали посеребренное солнцем, которое медленно приближалось к полудню. Поле вокруг желтоватое, ровное, изредка попадалось какое-нибудь потерянное дерево. Ветер тихо, как будто нехотя, лохматил траву, из которой то тут, то там выглядывали дикие цветы, душистый горошек подносил солнцу подарок в виде разбитого сердца, обнаженного и трепещущего.

_____________________________________________________

Действие рассказа происходит на аргентинских пампасах – аналог нашей степи, прекрасные земли для сельского хозяйства и скотоводства, но в центре Аргентины, на юге провинции Буэнос-Айрес в период 1852-1861 гг., во время войны между креолами и индейцами. В этот период провинция Буэнос-Айрес отделилась от других, входящих в Аргентинскую конфедерацию. Была внутренняя граница, где жили гаучо – пастухи, ковбои, которые не полностью подчинялись правительству, а предпочитали жить скромно, но свободно, разводить скот. Они живым щитом охраняли земли от набегов индейцев. Правительство Аргентины набирало из них солдат, чтобы отражать набеги индейцев. Случалось, гаучо убегали из пожизненного рекрутства, и индейцы давали им пристанище. В те времена женщины, взятые в плен с одной и с другой стороны, служили обменной монетой.

Так было до 1879 года, когда аргентинское правительство провело военную кампанию «Завоевание пустыни», захватив земли, издревле принадлежавшие индейцам мапуче. После «Завоевания пустыни» Аргентина взяла курс на развитие экспорта сельскохозяйственных культур и мяса, эта экономическая модель работает до сих пор.

По американской литературе мы знаем противопоставление белых и индейцев. В этом рассказе в качестве белых выступают креолы – дети нескольких поколений смешанных браков между европейцами и местными индейскими женщинами. Автор рассказа предпочел, чтобы в русском переводе они назывались христианами в противоположность индейцам, практикующим традиционную религию.

Имена героев говорящие. Палома — женское имя, которое переводится как «голубка». Хуан де Диос – «Иоан Божий».