Раннее прохладное летнее утро, вдали еле слышны голоса просыпающегося аула. Козьими тропами через ущелье позади села мы спешно направляемся к трассе.
– Как я могла забыть...
– Что забыла, ба?
– Хлеб, хлеб забыла, муси1.
– Хлеб?
– Да, на случай, если встретится на дороге злая собака.
Я оглядываюсь по сторонам и бегу, стараясь догнать бабушку.
– Ну, ничего, я знаю молитву для защиты, – успокаивает она меня.
Бабушка поправляет большой шелковый платок-келагаи2 с куропатками.
И мелодичным голосом, на непонятном мне языке произносит молитву. Звуки молитвы растворяются в вихре ветра из ущелья. Прислушиваясь к ним, я представлял, что если бы бабушка распростерла руки, раскрыла свой большой платок, наверное, собаки испугались бы, подумав, что моя бабушка – большая птица. А еще с такими огромными крыльями она могла бы взлететь и тогда мы с ней приземлились бы на большом базаре в Гази-Кумухе. Вот бы все удивились!
Большой шелковый платок с куропатками как бы невзначай сползал по чохто и ложился на плечи, оголяя золотые серьги с подвесками. Ветер из ущелья играл с подвесками и каждый бабушкин шаг сопровождался эпичным звоном, как при боевом походе. Платок бабушка периодически поправляла церемониальным движением и лицо у нее при этом становилось особенно торжественным.
Первые лучи солнца стягивали серовато-синее одеяло с вершин гор, которое медленно и лениво сползло вниз, оголив перламутровый блеск утренней росы на теле гор.
Лучи заливали золотом бледное, хрупкое лицо и весь силуэт бабушки. Резко остановившись, она засучила рукава и подняла руки ладонями вверх:
– Йа хирасса Заннал Нур, ттайла бацусса аьрхи ба, буцин ба вилла Нурданул чанил (Божественный Свет, пусть дорога будет благоприятной, заполни своим светом).
В четверг на большой базар в Гази-Кумух съезжались торговцы, мастера всех направлений, воры и мошенники, судьи и алкаши, богачи и попрошайки.
На подступах к большому базару бабушка плотно фиксировала большой платок к чохто, чтобы тот не спадал и не обнажал золотые сережки с подвесками.
– Увидев золотые серьги, продавцы могут завышать цену, думая, что у меня много денег. Пойдём, держись рядом.
Акушинки в белых платках торговали картошкой сидя в кузове машины, пальцы их ритмично перебирали длинные четки. Рядом цудахарцы расстелили ярко-оранжевую скатерть с хаотично разбросанным товаром, краснощекие балхарки с удивительной геометрией линий лиц, напоминающие монолитные статуи с острова Пасхи, продавали урбеч, керамику и дарят добрую улыбку. На этом базаре можно было найти все, начиная со всевозможных специй, тканей «никалей заман» (николаевской эпохи), заканчивая парфюмерией и тенями для глаз, как утверждали сами продавцы, – из самой Франции.
Киоск с храпящими колонками, где торгуют «свадебными кассетами» и кассетами с национальной эстрадой, пытается перекричать лавка с религиозными песнопениями и портретами святых, словно два торговца, восхваляющих свой товар.
В этом хаосе женщина с десятками платков на голове, в распашном роскошном шелковом платье бузма, увешанная серебром от макушки до самого подола, расхаживала по рядам, размахивая старинной саблей. Торговцы боялись её и преподносили угощения.
– Ба, кто это?
– Это Кумухская-Аминат, муси.
Аминат периодически останавливалась, возносила над головой саблю и совершала танец.
– Почему она так одета?
Бабушка посмотрела на меня, поправила платок и улыбнулась.
– Она из тех людей, которые близки к небесам, муси. Их нельзя обижать, их слова быстрее доходят до Всевышнего.
Направив левую руку вниз, правую с саблей к небу, Аминат, крутилась вокруг своей оси, как бы рисовала в танце круги. Иногда она поднимала свои серые глаза на безразличных людей, погруженных в себя. Танец напоминал маневры падающей птицы, которая от своего безумия поднялась высоко к небу, к солнцу и обожгла свои крылья.
Может быть, это и есть плата за близость к небесам…
Мы направились к рядам, где продавали платки и отрезы тканей.
Оглядываясь назад, я прислушивался к стону серебра в трагическом танце Аминат.
В каждом походе на рынок бабушка всегда покупала по новому платку.
– Это на мою третью свадьбу3…
– Ты же уже покупала, ба…
– Сложно выбрать… Они все такие красивые. Те другие пусть будут подарками близким… Вах! Чуть не забыла, надо купить и тамбаку4
Дома, речным камнем перемешав золу дубовых листьев с сухими листьями табака на небольшой каменной плите, бабушка готовила нюхательный табак. Хранила она его в гильзе от ружья, с импровизированной крышкой из старинного газыря с цепочкой. В моменты головных болей или дурного настроения, она как охотник доставала гильзу из бокового кармашка, насыпала немного нюхательного табака на ладонь и щепоткой как бы простреливала в обе ноздри.
Спустя несколько лет, я случайно узнал, что Аминат не стало, её убили ради старинного пояса с филигранью, шёлкового платья и других серебряных безделушек.
На большом Гази-Кумухском базаре можно было найти всё, кроме трагического танца Аминат.