Где прошлое, в особенности то,
которого не помню, не уверен,
что я там жил, напяливал пальто,
подшитое убитым насмерть зверем,
и выходил в пространство... там – никто...
Но где уже случалась эта явь,
которой остановлен я сегодня:
пальто, и приоткрытый в бездну шкаф,
и нечто, что томится в преисподней,
себя своею памятью обстав?
И промельком – окно, белесый дым
над городом, где я всегда повинен
в ее слезах... о чем мы говорим?
зачем наш спор и муторен и длинен?
чего еще друг другу не простим?
Какая тяжесть в том, что не укрыть
забвением себя, и – тяжесть вдвое –
не помнить что ты помнишь, не любить
тех призраков, притянутых строкою,
которых ни изгнать, ни воплотить.
Источник: сборник стихов «Разум слов», 2016 г.
Герой стихотворения, существующий в рамках экзистенциальной философии, задаётся риторическими вопросами, заранее обречённый на бесконечный поиск смысла, а не на его обретение. Настроенный на беспримесное страдание, он развивает его в эстетическом ключе.
В фокусе внимания стихотворения – осмысление феномена памяти, который делает человека тем, кто он есть. Сомнения героя в том, что он на самом деле является субъектом собственных воспоминаний, усиливает ощущение потерянности и одиночества. Герой как будто ставит страшный эксперимент –не дожидаясь, пока память окончательно ему изменит, проверить, что останется, если отказаться от воспоминаний о себе, о других людях, отказаться от пейзажа за окном, знакомых предметов. Вопиющая деструктивность такой игры даёт шанс докопаться до чего-то единственно незыблемого в себе, вечного и сияющего.
Шкаф является центральным образом стихотворения. Яркость метафоры достигается за счёт её двойного развёртывания. Сначала читатель поражается красоте первого образа: шкаф, в котором хранится прошлое (возможно, костюм, который герой надевал на школьный выпускной, пальто, в котором встретил первую любовь, платье мамы, которой уже нет). Следом читателя накрывает образ шкафа, который оказывается порталом в потусторонний мир.
Смерть, вскользь затронутая в первой строфе («напяливал пальто, подшитое убитым насмерть зверем…»), в последней строфе присутствует уже гораздо весомее. И, казалось бы, там, где поэзия должна стать последним утешением, стихотворные строки оказываются бессильными преодолеть инерцию страдания, запущенную первым человеком.