Виталий Кальпиди, «Памяти челябинской поэтессы Веры Киселёвой»

Как и многие другие стихи «на смерть», этот текст написан не только с целью воспеть умершего, но и, возможно, не в последнюю очередь – отрефлексировать утрату и образовавшуюся пустоту с помощью поэзии, облечь боль в словесные кружева и убаюкать, усыпить её с помощью рифмованного ритма.

Уже в начале стихотворения гротескно-театральным «Боюсь! Боюсь!» задаётся общий тон произведения, как будто герой не до конца верит в произошедшее, продолжая привычное человеческое общение.

Отрицательное наречие, формально обозначающее запрет, в сочетании с глаголом «касайся» вскрывает состояние растерянности перед физическим исчезновением человека, но одновременно является явным приглашением к продолжению взаимодействия. Нежелание «отпускать» усиливается перечислением предельно телесных, конкретных деталей – острой мочки уха, руки.

Обстоятельство времени, обозначенное словом «никогда», требует соответствующего обстоятельства места, и тут Караганда выступает в своей привычной роли метафизического «нигде». Далее Караганда ассоциативно сближается с фольклорно-разговорным «дедом Пихто» — условным обозначением неопределённого лица, никого.

Предельная правдивость героя, не желающего оскорблять ложью сакральность нахождения на «кромке бытия», заставляет его называть тело, лишенное жизни, безобразным. Но там, где живой уже не в состоянии мириться с условностями и отбрасывает правила приличия, мёртвый как будто утешает, сохраняет привычное лицо, чтобы не пугать оставшихся своей смертью.

В последней строфе горечь утраты и нежность к адресату достигают наивысшего напряжения. Образ «истерзанной ангелами» подчёркивает её кротость и беззащитность: даже ангелы, традиционно связанные с чистотой и покровительством, оказываются здесь опасными. А боль героя как будто выходит за пределы тела и распространяется на окружающее пространство: «по лестнице своей Караганды так катишься, что и ступеням больно».