В этот год Махачкала по звукам и запахам напоминала большое болото. Гигантские дворы-лягушки квакали голосами подростков, стрекозы-мотоциклы и скоростные панамеры носились ночами по асфальту, нагретому за день до мягкой черноты.
Каждый день где-то в небе над городом жужжал миниатюрный самолёт, проносясь над ним как черный жук, выбирающий цветок получше. По расписанию чертили небо рейсы из столицы и обратно. Гудели проходящие поезда. Из темной синевы на город смотрели запотевшие звёзды, то сжимаясь, то увеличиваясь в размерах. В Махачкале стоял жаркий и влажный июль.
По вечерам, чуть только дул ветер попрохладнее и жара спадала, во влажный центр по кочкам-перекресткам пробиралась модная молодежь, прилетала на такси и маршрутках. Говорила на семи наречиях, пила итальянский кофе, плела узоры из кружков кальянного дыма, нанизывая его на ускользающие минуты сумерек.
Днём город утопал в звоне - цикады с района Первухи спорили с Редукторным. Плавился Семендер и Узбек-городок, Альбурикент и Анжи-горка. Лениво открывали и закрывали глаза, квакая, одуревшие от зноя обитатели рынка на Ирчи-Казака. Копошились приезжие, стоя в воде болотца словно тростник. В районе пляжа Прибой из распахнутых дверей раскаленных машин жара неслась к прохладной воде, мочила ноги и лежала на песке. Она пела и дышала, погружаясь в вечерний запах моря как в курчавые волосы. И чем дальше жара уходила в ночь, тем сильнее кружила того, кто в ней оказался, словно бабочку, севшую на грампластинку.
Ночью болото шумело иначе: детскими голосами, сверчками, звонками телефонов, машинами на соседних улицах и далёким поездом. Звуки сливались в общий гул - будто события, уже случившиеся на другом конце города, только теперь доходили сюда. Жизнь переливалась из края в край, минуя затихшие новостные ленты.
Ветер надувал паруса-занавески. Зеркалом-лужей размером с ладонь блестело в сумерках озеро внутри болота. Город через горы-легкие вдыхал воздух и выдыхал паром и туманом над морским берегом. Влажным кашлем стелился по Ленина, тёплыми каплями зависая на сырых и высоких потолках старых домов на Буйнакского.
На лавочках в тишине раздавался хохот: вспоминали недавнюю чуму, далёкую и близкую, включали новые песни в приорах.
А по утрам жильцы улицы Шаумяна видели потемневшего от загара рыбака, идущего на море. Он появлялся в поле зрения горожан, проходил по Батырая, сворачивал под мостом и шел по проспекту Петра в сторону Редукторного. Но не доходил до него, а где-то на середине проспекта исчезал в одну ему известную дыру в заборе, спускался по песку и рыбачил до обеда.
Рыбак закидывал удочку и курил. В разное время года море приносило разный улов. Он натягивал леску и медленными, но уверенными движениями вытаскивал из моря слова. Иногда много мелких, когда одно большое крупное, а то и совсем ничего. Пойманные осенью слова и развешанные на балконе сушиться, они отличались от весенних по запаху. Иногда он делился добычей: возвращаясь домой, встречал коллег из редакции и отдавал им пару свежих слов, ещё пахнущих солью.
Рыбак цеплял наживку, но чаще ловил без нее - море обычно было щедрым на слова. Привычным движением, словно танцор он размахивался и закидывал крючок на точно выверенное расстояние от берега - не слишком далеко, не слишком близко. Крючок с привязанным к нему кусочком свинца сначала утопал под тяжестью в воде, потом быстро всплывал и замирал в ожидании.
Однажды рыбак поймал слово, которому не было равных среди других. Оно было большое и красивое, переливалось на солнце изумрудной чешуёй и рыбак был почти уверен, что занесло его из каких-то нездешних вод. Никогда подобное слово не водилось на Каспии и не могло в него попасть ни через Волгу, ни через устья Терека или Сулака. Он разглядывал слово, а оно трепыхалось в ведре с морской водой, глядя на новый неизведанный мир, в котором существам подобным ему сподручнее летать, чем плыть.
Слово зашептало, заговорило, зазвучало, и слышал рыбак сидя на берегу, как заскрипели полы в старом доме на улице Краснофлотской, как отозвалась на давно забытый зов дверца в старой филармонии, как запахли посреди июля акации на улице Маячной, как подул свежий ветер в листве дерева на перекрестке Горького и Оскара.
После обеда, как обычно, он пошёл обратно.
Пакет в этот раз был пуст. Пойманное слово он выпустил в море, и оно уже уплыло далеко от берега.
Рыбак шел и временами улыбался чему-то внутри себя.
Он чувствовал, несмотря на зной, что жара побеждена. Что прохладный ветер уже шепчет в деревьях и в волосах женщин. Что с Тарков к морю бежит невидимый холодный ручей. И что где-то в старом здании охранник наконец нашёл ключ от дверцы, которую много лет никто не открывал.