Дева молилась облаку

Дева молилась облаку:

«Справлюсь ли я со бременем,

выношу ли Спасителя,

вынесу ли распятие?

Хоть не меня, распятую,

люди увидят голую –

мне доживать и стариться,

не почивать, а мучиться…

Я ли тобой назначена,

неба большого Отец и Царь,

ангел твой не попутал дверь,

выбрав голубку сизую?..»

Руки сложила, слушала

сердце свое и облако,

сердце болело радостью,

медом сочилось истово.

Облако пело гладкое,

облако пело белое,

пело-гудело, плавило

воздух горячий полудня:

«Дева, тебе ответится –

всех тебе чад за этого,

эры пошлют грядущие,

сердцем твоим воспетые.

От рукава твоего – река,

в ней золотыми рыбками

все херувимы плещутся,

ты ли – голубка сизая?..»

Пала, стекла коленями

Дева на землю теплую…

«Слава тебе, Мария! Звезд,

вечер насыплет на твой подол!..»

Радость слетела раненым воробьем

на подоконник мой в январе колючем.

Ворон мой, ворон, сразу ее добьем

или откроем окно и еще помучим?

Ворон мой, ворон, вымысел мой ночной,

ты ли моих чердака и подвала сторож?

Шифер мой вспорот, пепел свай подо мной...

Пусть он живет, этот серый хромой заморыш!

Сколько тебе окоянствовать и клевать

свет заоконный и малых его посыльных?

Я рождена целовать, а не убивать

и не в долгах ворочаться непосильных...

Ворон мой гордый звонко повел пером –

треснуло зимнее небо на сотню льдинок –

вылетел с криком ночным в голубой проем,

словно любовник, вызванный на поединок...

...а на брусничном меху под горой стекла

радость дышала краденым кислородом.

Как ты смогла угадать, как меня нашла

в этом помятом и памятном "с новым годом"...

Лето в зените, я – папоротник в цвету,

пестрая песня, схваченная налету,

лепта в ладонь упавшая лепестком,

трепетным лепетом – знать бы самой, о ком –

запах дождя, услышанный за версту,

и наяву приснившийся молоком…

Взял свой ясак, но корней не обжег огонь,

вызрело время двигаться посолонь –

посохи в чашах, лебеди на пруду…

Выйду на перекресток и пропаду!

Мирно щипал траву мой сбежавший конь –

так подошла к нему, выбросила узду…

Шелковый ветер тело мое ласкал,

не босиком по осколкам кривых зеркал –

медью копыт, золотыми гвоздями звезд…

Взял меня ветер мой и верхом увез –

снег полнолуния по берегам сверкал,

следом летели ворон и вещий дрозд.

…пахнет асфальтом опричнина подо мной,

Если и прыгну в поезд – то неземной,

Он ли зеленой змеей там ползет в пыли

межгалактической к небу другой земли,

где распускается розами перегной,

где мы ступали, когда мы летать могли?..

…незаметно перешагнув полуночный экватор

и вместе с ним – экватор не нашего мая,

я тянула одну за одной тонкие сигареты,

листала ленту, раздавала сердечки чужим,

слушала от бессонного «нечего делать»,

как редкие машины за открытым окном

проезжают куда-то в свое недалеко,

как звенит электричество в проводах,

как запрещенная девочка лет шести

на улице какого-то европейского городка

играет вальс из фильма «Амели»

на стареньком голубом фортепьяно…

И вдруг слух мой выделил один звук среди прочих,

один невозможный звук,

заманивший меня в допотопную хтонь.

«Кукушка-кукушка, сколько еще..?» –

из перелеска между бетонной окраиной и дачной грядой

доносилось щемящее нездешнее…

Так не бывает, не может такого быть, но она

была настоящей, просто была.

«Десять...» [пауза] А больше мне и не надо!..

«Шестнадцать…» [пауза] Я буду такой некрасивой…

«Двадцать четыре…» [пауза] Ты серьезно? Да брось…

Кукушка все не останавливалась, только я,

заплакав о моей разделенной не поровну жизни,

уже перестала считать.

Наверное, я буду здесь вечно –

в наказание за то, что не стала тебе родной,

что ты не хочешь и не ждешь меня больше.

А я [не хотела бы знать, но знаю] всегда буду ждать тебя,

потому что не может одна душа разделиться надвое

безо всяких последствий…

Девочка – куколка королевы,

маленький кокон большого света,

дай тебе бог, чтобы все проблемы

смыло косыми дождями лето!

Если в июне сопливо будет –

это финал только первой книги…

Не различив, кто – волхвы, кто – судьи,

главное – не заходиться в крике.

Женщина – маленькая планета,

птица, которой не надо крошек,

если в июле такое пекло –

будет любви урожай хороший!

За руку чтобы и сразу в губы,

мучая пуговку у ключицы…

А если вдруг попадется грубый,

может, с другими еще случится.

Та, у которой под сердцем август,

выйдет в свой садик ежевечерний,

каждое яблоко – ей на радость,

каждая роза росла из терний.

Ангел ее напоит из блюдца,

месяц ей гривной на шею ляжет…

Звезды так манят и так смеются,

что умирать и не страшно даже.

Я знаю – время необратимо, все опадём,

как эти листья в подол осенний, потом – зима.

Не светом солнца двадцатилетнего, так дождём

успеть напиться бы да набраться бы не-ума.

Перебинтованная мелодия – из груди,

смычка коснувшись, окостенела рука жнеца...

Над черной пропастью очевидности проведи

меня, любовь, перепрошивающая сердца.

Когда наступит моя неделя в сухом поту,

когда зрачки повернутся внутрь – искать огня,

возьми запястье мое худое и за черту

переведи меня, навсегда разбуди меня.

О чём я буду, когда разбудишь, когда дойду –

пока не знаю, пока пьяна голова моя

твоим настоем грусники-ягоды на меду,

но не ропщу я и не жалею об этом я.

Пока тепла и на фотографиях хороша,

пока щекочут меня голодные мотыльки,

тобой одной – но не задыхаясь – хочу дышать,

и не считать – ни почем всё это, ни до скольки.