* * *
I.
вибрации латуни
на воде
струятся
в простуженном
июле
и мне казалось
я так лежал
в песке
давно и долго
на ракушки
жмурясь
обтёсаны
дощечки
на прибрежье
осталось
очень мало ждать
когда вода
до стружки
их небрежно
слижет
брусничный ряд
пока остался белым
рушится дом
от кариеса кирпича
и вершик рыбный
смертная харчевня
и я в песке иду
ногами волоча
II.
мерцание
латуни на воде.
слова эхом
в ракушечном доме.
я один,
но с чайками,
я один –
мне так спокойней.
удила в самые глубины –
вытаскиваю
из себя слова:
люблю, боюсь,
страдаю, каюсь,
улыбаюсь.
и буквы оседают
в замочной скважине,
я ключ вставляю внутрь
и чувствую –
там что-то важное.
я в комнате сижу
над лампой керосина,
я вижу руки старые
и брови белые,
как альбиносы-зимы.
всё прожито.
всё в прошлом.
я закрываю комнату,
я не могу смотреть
на старого убогого себя.
я топаю в коридор
ракушки-дома,
я дальше открываю
комнаты:
там где-то я
жемчужиной,
перламутром
свечусь от чувства
безопасности, покоя.
я снова маленький.
я снова тяну руки
к ракушечному дому.
хромает утро в палисаде,
на флоксах оставляя след,
в люпинах солнце антикварно
спаяло пятнами рассвет.
дощатый дом скрипит от ветра,
из труб клубками нитей – дым,
на двадцати квадратных метрах
поставил чайник дед гаврил.
* * *
I.
дельфиниум цвел
в двухметровой траве
и в темные окна стучался,
размазанный шаг
утопал в колее,
и дом отражал безучастно:
спил дерева,
яблоней запах,
мох на заборе,
меня молодого,
и даже маленького
в луже по колено,
в сапогах насквозь.
II.
у моей деревни
деменция –
меня не узнает
совсем.
алопеция на
шифере крыш –
пересадка стрижей
не поможет.
не поможет и мне
оконный кадр
пылающего
слоями неба.
я смотрю,
и это уже не мое,
я смотрю,
когда-то был дом,
а сейчас просто:
здание/изба/оболочка.
чужое.
III.
тягучие сосны
могуче раскинули
иглы свои в небо.
они светло-коричневые,
они охровые,
они пряные слишком,
так что я падаю
в брусничную траву,
порывисто дышит
в затылок мне небо.
кресты, фотографии, сосны.
я положил тебе сигарет
и подмигнул слезливым глазом,
а ты прищурился в ответ.
IV.
эпоксидная смола деревьев
съела дома, огороды,
поля, леса и реки.
застыли в разрушении.
и на мгновение
мне показалось,
что ничего не изменилось,
но изменился я
и больше не могу
увидеть тут всего,
как раньше.
годами в пашни
кидали семена,
и что-то проросло,
а что-то я втоптал
случайно
или
специально –
это неважно.
я рад, что заново
тут оказался
и стеклышки очков
в розовой оправе
повылетали.
V.
я сжимаю в ладонях
скошенный хаер
подросткового поля.
тебе так лучше,
не бузи.
допустим,
прыщавые цветы
ты прятал,
но, если к солнцу
их подставить,
они распустятся
и станут в тон лицу.
не плачь мне кваканьем
лягушек у себя в щетине,
кузнечиком посмейся
и попищи стрижом.
я очень в меру
инклюзивный
и накормлю тебя
борщом
из грозового облака.