Исидора споткнулась и охнула. Она подумала, что охнула как-то по-простецки и что это на нее действует деревня, где она гостила последние две недели.
Когда старшая сестра пригласила ее приехать, она подумала: почему бы нет? Давно не была, дали отпуск, сын у бабушки, поэтому вперед в родную деревню к запаху навоза: коровьего — вполне терпимого и даже ностальгически приятного, свиного неприятного, но у сестры нет свиней, а есть только коровы, козы и куры.
Исидора отличалась от сестры — была тоньше, аристократичнее, и в свои тридцать нравилась мужчинам. Сестра, которая им не нравилась, называла ее насмешливо куколкой.
Исидора была недовольна жизнью. Ей всё было не так. Не такая хорошая еда, погода, общение, секс. Она как будто бежала к счастью, протягивала к нему руки, но оно всегда было на шаг впереди. От этого она стала нервным человеком.
Две недели они ели много жирного.
— Вкусное должно быть жирным, — говорила сестра, — например, торты или плов, или чебурек, а все невкусное нежирное — хлебцы для диет или гречка.
Еще они пили самогон и смеялись, и плакали, вспоминая прошлое, друзей, врагов, покойных родителей, которые назвали одну из них Исидорой, в честь деда — Сидора, а другую просто Таней.
Вспоминали, как маленькая Исидора любила всех сравнивать с разными птицами, как она уехала учиться в город, вышла замуж, родила ребенка, который уже ходит в школу.
Вспоминали, что Исидора все время была недовольна мужем, а когда он начал изменять, утвердилась в своем недовольстве и развелась.
Попрощавшись с сестрой поздним вечером, она торопилась на вокзал, чтобы уехать домой, в город. Сестра ушла в ночную смену и не смогла ее проводить.
Споткнувшись и по-деревенски охнув, Исидора прошла несколько метров и почувствовала боль в левой лодыжке. Боль нарастала, расходилась по ноге.
— Помочь? — послышалось справа, и она поняла, что заметно хромает и что это вызывает чье-то сострадание. Сострадала баба Надя, толстая с тонкой длинной шеей.
— Это ты, Исидора! Не признала. Лет десять не навещала нас.
— Да, баба Надя, а теперь приехала и вывихнула ногу.
Баба Надя по-гусиному покивала, вытягивая голову вперед.
Исидора кивнула.
— Иван! — старуха выбежала к дороге и, размахивая руками, как крыльями, остановила старую иномарку. Водитель опустил стекло.
— Иван, отвези ее на вокзал, она ушиблась.
Водитель мотнул головой Исидоре. Та, кряхтя, залезла в заднюю дверь, оперлась на сиденье и тут же брезгливо убрала с него руку — оно было в крошках.
Водитель закурил, но делать замечание было неуместно.
— Мы учились в одной школе, — вспомнила она, глядя на большой щетинистый подбородок Ивана в зеркало заднего вида.
— Не помню, — признался тот, потирая затылок.
— А я помню, вы были старше на два класса.
— Тогда понятное дело. Разве запомнишь всех малолеток?
По пути Исидора вспоминала местных, а Иван про них что-то говорил.
— У рынка жил такой бородач со сломанным носом.
— Петр, знаю рыбачим…
— А рядом Наташка, она еще забеременела в школе.
— Да, у нее уже четвертый муж. Ревнивый, мы недавно дрались...
— Еще помню, был Матвей, который у нас украл курицу.
— А, тот помер — спился.
— Денег не надо, — снисходительно произнес Иван, когда они доехали до железнодорожного вокзала.
Исидора хотела выйти, но не смогла, потому что ее нога теперь болела невыносимо.
— Не могу, нога болит, — призналась она виновато и слегка заскулила, показав готовность плакать.
— Ну тогда в клинику?
— Давайте, — согласилась Исидора страдальческим голосом.
Клиника находилась в маленьком полузаброшенном поселке в пятидесяти километрах от деревни.
В дороге она говорила о готовности оплатить поездку, но Иван отказывался стандартными фразами:
— Не надо, не чужие люди… Я на человеческом горе наживаться не буду... Зачтется на том свете...
Они вошли в тусклое помещение клиники. В огромном коридоре с высоченными потолками и желтыми стенами, как черное пятно в углу, сидел старик-сторож.
Он оказался полуглухим и отвечал на вопросы вопросами:
— А? Ась? Чего? А?
Потом махнул рукой вглубь коридора.
Они двинулись в указанном направлении, встретив по пути молодую сутулую женщину с широко посаженными глазами, похожую на курицу.
Они вошли в приоткрытую дверь и увидели человека лет тридцати, в белом халате, с длинным носом, похожего на ворона. Он улыбался, но только губами. Его темные глаза были абсолютно холодны.
Исидора подумала, что примерно так выглядели глаза ее отца, когда он умер.
Человек ей понравился.
— Врач дальше по коридору, — сказал он.
В следующем кабинете сидел крупный уставший усач лет шестидесяти.
— Ушиблась, хромает, — сообщил Иван, поздоровавшись.
— Ушиблась, значит будем лечить.
— Ну, я пошел, — сказал Иван и Исидора, подняв брови домиком, показала ему благодарность.
— Болит и начало неметь. — Она поглаживала левую лодыжку.
Доктор оформил документы, отвел ее в рентген-кабинет, а потом уложил на койку в одну из палат.
— Кость треснула, и нужен гипс.
Тепло помещения и желтый цвет стен болезненно умиротворяли.
Врач принес шприц и, прыснув вверх, освободил его от возможных пузырьков. — Обезболивающее.
— Местное? — Исидора встревожилась. Она слышала о том, что от общей анестезии умирают и становятся инвалидами.
— Местное, — успокоил тот, протирая ее ногу спиртом. Она закрыла глаза, почувствовала укол и охнула.
Из онемевшей ноги уходила боль.
— Отрадно, — подумала Исидора и решила, что это деревенское слово, которое она переняла за время отпуска у сестры.
Доктор-усач достал принадлежности для гипсования, а мужчина-ворон прикатил устройство, похожее на маленький кран.
— Практикант, — сказал доктор, показав пальцем на ворона.
— Колготки придется снять, — сообщил тот.
Исидора спустила колготки до колен, а он стащил их дальше и постелил на кровать пленку.
Она огорчилась от того, что ее ноги не бриты и темные волоски торчат, портя вид. Мужчины так добры, а она заставляет их смотреть на волоски. Почему она не блондинка? Их волоски не так заметны.
Доктор с практикантом загипсовали ногу, подвесили за крюк бандажом и вышли.
Исидоре стало уютно, и она начала засыпать. Зашел усатый доктор, теперь в пальто.
— Я ухожу. За вами посмотрит практикант. Завтра с утра уезжает, но я к тому времени, думаю, вернусь.
Исидора кивнула, доктор ушел, и она заснула полностью.
Она проснулась от стонов за стеной и подумала, что кому-то больно, но потом поняла, что это звуки удовольствия. Наверное, это мужчина-ворон наслаждается с женщиной-курицей. Им хорошо, а ей одиноко и плохо -- у нее треснула кость.
В палату зашла женщина-курица, размякшая и довольная.
— А вы тоже практикант? — спросила ее Исидора.
— Нет, я пациент и просто помогаю тут со скуки.
Исидора посмотрела на свою загипсованную, подвешенную ногу, и ей стало тревожно. С детства она страдала клаустрофобией, но повода для нее давно не было, и она почти забыла о ней, но теперь вспомнила.
Она заерзала в кровати. Очень захотелось встать или скатиться и ползти. Стало стыдно. Она приехала ночью со своей больной ногой, ее заботливо лечат, и тут она станет жаловаться на клаустрофобию.
Зашел практикант, и тревога стала меньше.
— А вы знаете, что происходит с гусеницей, когда она окукливается? — спросил он.
— Нет.
— Она превращается в бульон. Внутри куколки нет ни органов, ни глаз, ни рта, ничего, а потом она становится бабочкой.
Пока он говорил, было спокойно.
Он обошел койку, взял правую ногу и, аккуратно обвязав ее, повесил рядом с левой.
— Это чтобы давление крови было одинаковым в двух ногах.
Исидоре было все равно, зачем практикант это сделал; главное, чтобы он говорил.
— А если она по каким-то причинам не превратится в бульон, то изменения не произойдет, и она останется гусеницей, — закончил он мысль и снова начал готовиться к гипсованию.
Исидоре стало тревожно.
— Зачем снова гипс?
— Для другой ноги. В ней кость тоже треснула. На рентгене это сразу не увидели.
— Но она не болит.
— Не хотите, не буду гипсовать, но потом не жалуйтесь, — практикант равнодушно пожал плечами.
Исидора почувствовала, что правая нога действительно болит.
Вот левую вылечат, — подумала она, — а в правой появится опухоль, и все зря. Бескорыстный Иван зря ее возил, зря она ночью отвлекла начинающего специалиста и пациентку-ассистента, зря лежала и мучилась клаустрофобией.
— Ладно, делайте.
Ассистентка готовила гипсовую марлю, а практикант накладывал ее на правую ногу. Она не была обезболена, поэтому прикосновения мужчины были приятны и успокаивали, как будто касаясь ее тела, он становился его хозяином, забирал волю и одновременно — страхи.
Он был не в ее вкусе. В других обстоятельствах его вороний нос, его голос, движения раздражали бы ее, но сейчас этот человек ей почему-то нравился.
Исидора закрыла глаза. Стало хорошо, сладко. Она погрузилась в дрему. Привиделась деревня, родители были живы. Вот они идут с матерью пасти коз. Вот дед Сидор угощает ее конфетами. Вот отец будит ее в школу, но она не хочет вставать, потому что нет ничего лучше, чем прозрачные, блаженные утренние сны.
— Просыпайтесь, — разбудил ее голос практиканта. — Снимайте блузку.
Страх родился где-то в тазу, начал подниматься вверх и дошел до головы. Стало дурно.
Она подумала, что попала в беду, что сейчас будет насилие, возможно, сексуальное.
— Зачем? — ее голос дрожал.
— Ноги у вас уже в гипсе, а руки, туловище и голова — нет. Непорядок.
Исидора что есть мочи завопила. Она вопила, пока хватило воздуха, а потом набрала еще и завопила снова.
Она начала дергаться, но быстро поняла, что с загипсованными прямыми ногами, которые делали ее похожей на циркуль, она не может ни сопротивляться, ни убежать.
Практикант стоял, закрыв уши ладонями, и смотрел в окно.
В коридоре послышались шаркающие шаги, и вошел старый сторож.
— Спасите, он меня хочет убить! — прокричала женщина в исступлении.
— Ась? — не расслышал старик.
— Спасите, он меня хочет убить! — прокричала она то же самое и немного расстроилась своей неоригинальности.
— Ась? — повторил старик.
— Психоз, — объяснил практикант старику на ухо. — Обострение.
Тот понимающе промычал и вышел.
Следом зашла женщина-курица.
— Помогите мне, — проскулила Исидора. Та сделала непонимающий вид.
Практикант снова смотрел в темноту окна. Он, казалось, мог так простоять сколько угодно, но она не может просто лежать, потому что обездвижена и ей некомфортно. Ей никогда не было так некомфортно — может, только детстве, когда ее пеленали, но она этого не помнит.
— Я не собираюсь причинить вреда, — сказал практикант, когда Исидора перестала кричать. — И совсем непонятно, зачем вы сопротивляетесь. Здесь больница, и мы знаем, что для вас лучше.
Как же сладко он говорил…
Женщина-курица посмотрела на нее с заботой.
Неожиданно Исидора захотела верить этим людям. Вдруг они хотят ей добра? Ведь ее не режут и даже не насилуют, а всего лишь гипсуют. Нога разболелась, и боль перешла в поясницу, значит поясницу надо загипсовать, и спина, кажется, болит, и спину тоже.
Она обмякла, расслабилась и поняла, что успела обмочиться. Стало стыдно.
Она закрыла глаза и почувствовала, как заботливые руки приподняли ее. Лязгнули ножницы, ее освободили от трусов, вытерли мочу и продолжили гипсовать.
Тревога улетучилась, в голове стало пусто и хорошо. Непонятно, что делают эти люди, но, наверное, что-то хорошее.
Когда гипс лег на глаза, она почувствовала, что опускается вниз, покачиваясь из стороны в сторону, как падающий лист.
Темнота перед глазами стала объемной. Ее гипсовый кокон расширился до бесконечности, а тело исчезло. Она была точкой в бесконечной непроглядной мгле.
Потом стало смешно. Она смеялась без причины и поняла, что смеху никогда не нужна причина и он сам по себе причина быть.
— Меня нет, — сказала она, смеясь и эхо этих слов отразилось от границ бесконечности, вернулось в ее голову и превратилось в сладчайшую музыку. Она наслаждалась. Перед ней возникли бесчисленные звезды, черные дыры, кометы, планеты; они рождались, жили и умирали, снова рождались, и все это происходило от ее наслаждения.
Хотелось, чтобы это продолжалось вечно, но кто-то постучал снаружи. Стук увеличивался, а потом что-то захрустело. Свет озарил темноту, и Исидора зажмурилась.
— Жива? — спросил кто-то хрипло и неприятно.
Женщина приоткрыла глаза и увидела встревоженного доктора-усача.
Рядом с ним стоял полуглухой сторож и женщина-курица.
— Что у вас тут творится? — негодовал усатый.
— Ась? — не понял старик.
— Кто ее загипсовал?
— Это практикант, — сообщила пациентка-ассистент.
— Где он?
— Уехал в город. Практика же кончилась.
— Я уволюсь, ей-богу!!! — доктор с виной в глазах посмотрел на Исидору и развел руками.
Вскоре ее выписали, и неделю она прожила у сестры.
Исидора ехала на электричке в город, смотрела в окно и улыбалась. Нога почти прошла. Она наслаждалась видом, и ей казалось, что деревья, дома, трава, небо, весь мир существует благодаря ее наслаждению. Наверное, это скоро пройдет, и жизнь снова навалится на нее проблемами, но это неважно: сейчас она была полностью довольна.