Весна пришла

 

Синий спортивный костюм, видавший всякие виды, – вид на скамейке, на голой земле, из лужи. Серая от непосильного труда (мы столько не проживём, сколько она работает) вязаная шапочка. Под шапочкой два портала в вечность. Круглые, как два нимба, и такие же блестящие глаза. Ясные до того, что уже и цвет их определить невозможно.

Идёт, сияет. Размахивает руками. Громко, старательно, как со сцены, читает газель. Что-то о весне, любви, радости. Встречные прохожие огибают его строго по дуге, на расстоянии нескольких метров. Идущие следом замедляют шаг, потом вовсе останавливаются, проявляя внезапный интерес к недельной давности прогнозу погоды на рекламном стенде. Для них это просто бомж, к тому же умалишённый. С таким лучше не. Во избежание.

А вокруг лопаются почки и осыпаются цветы, оглушительно чирикают воробьи и галантно назначают свидание майны, молодая трава рвётся из-под земли так, что вот-вот нарушит хрупкое тектоническое равновесие, и небо падает на землю, рассыпаясь крошечными осколками дождя. Весна пришла, и сердце рвётся под её напором – слишком много жизни, чувств, надежд, желания любить, слишком много прошлого и будущего, слишком… слишком…

Круглые прозрачные глаза наполняются тоской. Руки машут всё быстрее, распугивая стайку школьниц. Слова звенят всё громче.

Человек силится выразить невместимую тайну.

Вот сейчас получится. Сейчас…

Неожиданно он весь разом обмякает, садится прямо посреди тротуара и безнадёжно закрывает глаза.

Как рассказать, что значат два коротких слова – «весна пришла»…

 

Тутовая ягода

 

У чёрного тутовника сладкий, тягучий, немного печальный вкус восточной ночи. Июльская ночь и внешне похожа на спелую тутовую ягоду. Словно соком, наполнена она голосами, запахами дынь, тушёного перца, шашлычного дыма и лунным сиянием. Жарко. Люди высыпали на улицу, разговаривают, катают детей, чинят машины, курят. Время от времени проносятся мальчишки и девчонки, которых родители отправили за лепёшками и разной магазинной мелочью. Они бегут вперёд, и неподвижный, почти чёрный воздух расступается и тут же смыкается за ними. Короткий шлейф прохлады, подобие ветра – словно взмахнули веером. Голоса громко и отчётливо звучат в жаркой темноте, в них вплетается далёкий стрекот кузнечиков, монотонное «пик-пирик» перепёлки – молоточек, скрепляющий смальту воспоминаний в мозаике памяти. Совсем близко грохочет казан и раздаётся разномастный мужской хохот – соседи решили готовить плов во дворе. Разом, вдруг, вспыхивают вытряхнутые из передника ночи звёзды, их свет перетекает в фары автомобилей, освещение кафе и магазинов, экономичные лампочки в подъездах жилых домов. Свет, шум, люди, стремительно и бесшумно мелькающие кошки, засыпающие птицы и проснувшиеся кузнечики подобны «зёрнам» тутовой ягоды, плотно облепившим тонкую основу мира.

Где-то ночь сравнивают с завершением жизни. У нас летними ночами жизнь только начинается.

 

Свето-тень

 

«День-тень, день-тень!» – тенькает птица за окном. Около пяти утра. По городским улицам раскиданы тени, словно приданое, вынутое из сундука на просушку. Прямоугольные сиреневые «ковры» возле домов, кисейные и кружевные аметистового цвета «платочки» вокруг деревьев, мелькнувшая вслед за котом дымчато-синяя атласная «лента». Тени колышутся, продуваемые утренним сквозняком. То ли кадр из Параджанова, то ли страница из Амаду.

Шесть утра. Солнце в пиратской оранжевой косынке выплёскивает на город ведро расплавленного золота. Птицы и коты шарахаются врассыпную и замирают. Раздаются людские голоса, особенно громкие и недовольные в чиллю – самое жаркое время года. Хлопают дверцы машин, неохотно – сейчас бы в отпуск и поспать! – заводятся моторы. Тени меняются, меняют природу. Ковры и шали растекаются тёмно-вишнёвой патокой, застывают янтарной смолой, твердеют и загустевают, настоянные на льющемся с неба золотом кипятке.

День – тень. Днём тень – такой же базовый элемент бытия, как вода. Пожалуй, даже базовитее. Есть тень – и без воды обойдёшься. А без тени и вода не поможет. Образ тени как источника зла и подвоха в Средней Азии неуместен. Может быть, потому, что сами тени здесь светлы и проницаемы. Свето-тени. Их переливы, их изменчивое, но всегда подчинённое какому-то внутреннему закону движение – единственный противовес неумолимой статике июльского солнца.

 

Кошки матушки Умай

 

Облака похожи на молодой кошачий пух – нежные, сквозные, вытянулись длинными прозрачно-белыми прядями. Порой смешно топорщатся. Чуть поодаль – облака плотнее, темнее, похожие на кудель. Это матушка Умай вычесала своих мохнатых котов и кошек, удиравших в небесную степь на время весеннего гона. Теперь они спят, переплетаясь хвостами и лапами. Лишь одна, самая большая, старшая кошка приоткрывает левый глаз и смотрит, всё ли спокойно. А люди удивляются и любуются луной в совсем ещё светлом, невечернем небе.

Кошка видит летающих вокруг ласточек, но ей совсем не хочется шевелиться. Ей приятно лежать в голубой невесомости, чувствуя дремоту во всём теле. Ласточки пользуются этим обстоятельством и прямо из-под носа старшей кошки утягивают клочки рассыпанного повсюду пуха. Несут его под крыши домов – гнёзда вить. Вместе с кошачьим пухом под крыши попадают крошки неба, случайно ухваченные птичьим клювом. Невесомый томительный свет скользит по стенам, и выглядывающие из окон люди вдруг прекращают громкий разговор, задумываются о чём-то, поднимают головы. Долго смотрят вверх, сами не зная зачем. Смотрят и не хотят уйти обратно в привычный сумрак квартир.

 

Время фиников

 

Время похоже на тонкие пластинки. Пастилки в аккуратной коробочке. Сколько их? Не хочется считать, но и так понятно, что немного. Достаёшь по одной, подносишь к глазам, как закопчённое стёклышко, через которое смотрела в детстве на солнечное затмение. Сквозь пахнущую летом, детством и земляникой пастилку просвечивает закат.

Ещё один день. Ещё одна пастилка.

А когда-то время было похоже на огромный сладкий куб. Давным-давно такие кубы фиников стояли в магазинах города, где жила наша семья, города с долгим, как восточная мелодия, именем Наманган. Не названием – именем. Так вот, в каждом наманганском продовольственном магазинчике имелся здоровенный картонный ящик, а в нём огромный куб из спрессованных фиников. Финики были сухие, с жёсткой кожицей, но очень сладкие. Любимое лакомство, наряду с палочкой, на которую торговки накручивали первую черешню. Продавец, здоровенный, чёрный, как ифрит, с длинными руками и круглым животом, отхватывал ножом шмат спрессованной сладости и бросал на весы, словно военную добычу к ногам Чингисхана. Грозно рыкал: «С походом!» Мне так и представлялось, что финики как-то таинственно связаны с походом, может быть, походами Александра в Среднюю Азию. Я уносила кулёк так торжественно, будто на нём красовался автограф Александра. Продавец кричал вдогонку: «Приходи завтра, будут ещё! Здесь всегда будут!»

Конечно, будут, не сомневалась я. Будут всегда, как мама, папа и счастье.

Если по дороге домой встречались друзья и знакомые, они тут же приобщались к заветному кульку. А поскольку жевать молча в Намангане никто не умеет, тут же начинались разговоры, на ходу выдумывались истории, затевались новые игры… В детстве времени не жалко, оно всегда под рукой. Как те финики из наманганской сказки.

 

Мечтающий город

 

Восточный город наполнен неясными мечтами. Его обитатели ведут разговоры о делах, деньгах, о купить-продать-отремонтировать (дом, квартиру, машину) и о том, кто следующий в очереди свадьбу справлять, но город живёт не этим. Город занят грезой о том, что ему самому неведомо, непонятно, но желанно именно этой непонятностью. Восточный город, выросший на торговле всех возможных видов и форм, чужд расчёту. Его жители умеют препираться на базаре из-за каждого медяка, а он, кажется, вовсе не умеет считать: возраст всех восточных городов весьма приблизителен, а численность населения остаётся загадкой, несмотря на все переписи.

Восточный город наполнен неясной тоской. Он кажется весёлым, болтливым, шумным, блестящим, но в глазах-купола́х светится грусть, и тянутся вверх тонкие пальцы минаретов, словно желая коснуться неба и удостовериться, что хотя бы там можно утолить неутолимую жажду – чего? Любви? Радости? Покоя?

Город не знает, но упрямо грезит о несбыточном и неявном в звонкой, певучей тишине ночи, ворковании утра и тугом, как тетива, свете дня. И не так уж ему важно, сбудутся ли эти мечты. Важнее, что они есть и что в них никогда не умрёт его душа.

 

Сатори-блюз

 

Сумерки. Дождь в стиле Хиросиге. Падающие на зонтик капли.

Дзен… Дзен… Дзен…

Отрешённые дома, медитативные крыши. Деревья на бульваре выстроились в очередь за просветлением. «Полкило, пожалуйста…» «Триста граммов…»

Бритые улыбчивые ангелы ловко разделывают просветление самурайскими мечами. Взвешивают и раздают, принимая в уплату опавшие листья.

Я тоже хочу просветления. Становлюсь в очередь. Но у меня нет листьев, и улыбчивые ангелы отрицательно качают головами. Приходится выйти из очереди. Может ли кто-нибудь заплатить за меня?

Дождь продолжает свою медитацию.

Дзен…

Дзен…

Дзен…