Давно уже тут стоит, все зенки проглазела. Ещё до обеда круги нарезала. Обед был хороший, какие-то столичные журналисты приехали писать про местного педофила. Народ его хорошенько отсамосудил, когда поймал. Теперь в больнице лежит, того и гляди окочурится. Куда его? Конечно, в больничный морг. Журналистам фотки его трупака будущего понадобились позарез, теперь коршунами будут виться над санитаром патологоанатомического отделения, а он знай – цену набивай. Этой, поди, то же самое надо. Только стесняшка она какая-то, малохольная.

Ну, мужик он или не мужик – всё самому приходится делать для дома, для семьи.

– Слышь, ты чё тут трёшься? Чё надо?

Дёрнулась. Испугалась. Но потом осмелела.

– Я попросить хотела… Одну услугу… У меня деньги есть, я заплачу…

– Не мямли, говори чётко, чего надо. Вас чё там в редакциях не учат?

Собралась. Вдохнула. Положила обе руки на живот, будто для защиты.

– Мне нужно тело одного человека получить.

Санитар присвистнул.

– Прям вот так? Сразу тело, даже не фотку? И сколько за такое готова отвалить?

– Сколько попросите. Понимаете, это мой ребёнок.

– Чё случилось-то?

– Пока ничего. Ещё не родился, но случится.

Только сейчас он заметил выпирающее из-под расстёгнутой кожаной куртки пузо.

– А ну иди отсюда! Дура, что ль, совсем?!

Дура.

Сколько раз уже так называли?

Первый раз это слово произнесла свекровь, когда узнала, что аборта не будет. Сказала в трубку коротко, как приговор: «Всё-таки решила рожать? Ну и дура! Он тебя бросит - и правильно сделает!»

Муж, правда, дурой не называл ни разу. Он всегда был отрешённым и безучастным. Сидел на кухне, крутил в руках чашку – ту самую, с отбитым краем, подаренную ей в первый год знакомства, – и смотрел в окно. Потом сказал:

– Давай без меня, лады? Ты всё сама решила. Твоё тело – твоё дело. Живи как хочешь под кущей обновлённой сени.

– Хорошо, милый. Как скажешь. Спасибо, что разрешил. Прости, не спросила твоего позволения сразу.

Сразу.

Сразу было ощущение, что по голове стукнули тупым и тяжёлым предметом. В криминальной хронике так и пишут: «Смерть наступила в результате удара тупым тяжёлым предметом». Тупым и тяжёлым предметом оказалось врачебное заключение: множественные пороки, несовместимые с жизнью. Умрёт, как только родится, или в первые месяцы, предварительно измучив вас обоих. Скупой протокольный расклад событий наперёд. Ничего хорошего.

– Какая вам разница, мальчик или девочка? Всё равно не жилец.

Это на УЗИ сказали. Она лежала на кушетке, врач водил датчиком по животу, на экране мелькали серые тени, в которых она пыталась разглядеть пальчики.

Мать, когда была жива, говорила: «Надо награждать себя маленькими радостями». Она вышла из кабинета, спустилась в больничное кафе, заказала кофе с эклером. Вредно, нельзя, ну и что. Обхватила горячий бумажный стаканчик своей маленькой радости в ожидании самой большой радости.

На умном консилиуме врачей тоже дурой назвали. Главврач не выдержал. Могли разбудить её ночью – повторила бы все их слова как таблицу умножения. Столько раз она это слышала:

– Вы ещё молодая, родите ещё.

– Одни мучения.

– Он человеком не будет и не поймёт, чего с ним случилось.

– Мы же как лучше хотим, мы на вашей стороне.

– В конце концов, у кого медицинское образование? У нас или у вас? То-то же. Слушайте, что врачи прописали.

Главврач с лицом мясника с центрального рынка взял её доверительно за руку после консилиума и отвёл в сторону. Рука у него была тяжёлая, влажная, и ей захотелось выдернуть свою, но она стерпела.

– Вы верующая?

Вспомнилось.

Мать первый раз в детстве взяла её в церковь на службу. То ли праздник был, то ли просто воскресенье. На выходе из храма бабулечка – божий одуванчик в платочке – протянула конфетку. Карамельку. Дарёному коню в зубы не смотрят. Захотелось сказать ей что-то хорошее в ответ, но никаких религиозных правильных пожеланий она не знала. И вдруг выпалила: «Царствия вам Небесного!»

Царствие Небесное – это рай и блаженство. Все туда стремятся. Значит, пожелание хорошее. Почему же бабулечку от него перекосило, как от уксуса?

Сейчас прыснула от смеха и вырвала руку из цепкой клешни главврача.

– Нет, что вы. Не то чтобы верующая, воцерковлённая, ха-ха.

– Смешинка в рот попала?

– Простите, это я о своём вспомнила… Случай из детства…

– Ну-ну. Ничего, говорю, смешного здесь нет. Верующие люди считают аборт убийством. Раз родилась у них неведомая зверушка – такова воля господа, надо принимать. Но вам-то чего? Она перестала смеяться. Посмотрела на свои руки и положила их на живот. Тогда у неё впервые появился этот жест.

– Я не против аборта. Пусть каждый решает за себя. Я хочу увидеть своего сына.

– Зачем? Помрёт же.

– Просто хочу.

Главврач вздохнул. Перешёл на другой тон – усталый, почти просительный:

– Войдите в наше положение. Вы ведь не только над собой издеваетесь, над плодом вашим, но и над нами. Нам по башке прилетит, что не смогли вас уговорить до двадцать второй недели. О больнице подумайте, о коллективе, о других мамочках. Соглашайтесь, потом сложнее будет.

Не выдержала.

– Отстаньте вы от меня! Мне-то чего до вашей больницы, до вашего коллектива, до других мамочек!

Он посмотрел на неё долго, тяжело, как смотрят на безнадёжных больных.

– Ну и дура…

Странно, но ни разу не спросила себя, почему именно с ней это случилось и в чём она виновата. Необъяснимо хотелось ребёнка – он уже был любимым, ещё несуществующий, но уже живой. Весь любимый, со своей лишней восемнадцатой хромосомой. Одна лишняя из сорока семи. Хотелось потрогать его короткие пальчики, погладить крохотную головку и пробыть с ним всю его маленькую жизнь рядом. Чтобы у него были свои вещички, игрушки и браслетик на запястье. Хотелось обнять его обеими руками – и чтобы ни одна из них не оказалась лишней.

Мать любила стихи читать наизусть. Обязательно вслух. Сядет у окна, закроет глаза и произносит из своей любимой Цветаевой: «Две руки – и вот одна из них за ночь оказалась лишняя».

– Про что это?

Другая бы сказала: мала ещё знать. Но мать объяснила.

– Дочь у неё умерла. Она руками гладила головы своих малышей. И тут одна из девочек умерла, поэтому одна рука осталась лишней, раз больше не может ласкать ребёнка.

Не хотелось, чтобы руки стали лишними. Обе. Протянутые к одному маленькому человеку, которого не успеешь наладить. Не хотелось, чтобы в жизни было что-то лишнее. Пусть хоть после смерти коснутся, если не успеешь при жизни. Вся наша жизнь, если разобраться, – такое же короткое мгновение. У кого-то короче, у кого-то длиннее. Разве размер имеет значение?

И тут ещё раз хихикнула от этого опошлившего высокую мысль вопроса. Не удержалась. Нервы.

Собралась. Посмотрела санитару в глаза.

– Нет, не дура. Наше государство почему-то считает, что родителям не надо выдавать умерших новорождённых, и хоронит их самостоятельно. Мой сын тяжело болен и уйдёт, скорее всего, через несколько часов после рождения. Я не хочу, чтобы его хоронили чужие люди. Нормальное, по-моему, желание.

Санитар молчал. Смотрел на её живот, на руки, которыми она стала ни с того, ни с сего жестикулировать, словно поддерживая свою решимость. Достал из кармана мятую пачку сигарет, выудил одну, покрутил в пальцах, не закуривая. Потом спрятал обратно.

– Ну так-то да, – сказал он тихо. – Нормальное.

– И я так думаю.

– Ох, и кишкомотка же ты. – Он махнул рукой, будто отгоняя что-то от себя. – Давай сюда свои деньги, придумаем чего-нибудь.

Скомканные бумажки появились из кармана куртки. Она протянула их обеими руками. Вместе с деньгами выпал на асфальт маленький браслет, связанный из цветных ниток. Как раз на его запястье.

В нём и похоронили.