– С днём рождения, Женечка.

Мама стояла у окна. Холодный ветер с размаху кидал снежинки в окна. Врезаясь в стекло, те таяли и, превращаясь в капли, сползали вниз.

– А ведь когда ты родилась, тоже мело. Чуть на улице тебя не родила. – и указав на капли, улыбнулась: – Смотри, они похожи на маленькие поющие рожицы. Тебе, наверное, поют.

– Да уж, дождёшься тут... – легла я на мамину постель и упёрлась взглядом в потолок. Старая побелка местами облупилась и, цепляясь за шероховатости, свисала крупными хлопьями.

С тех пор как отец потерял работу родители перебивались случайными заработками и рыбалкой. В летний сезон ходили по ягоды в лес и затем продавали их на рынке. Иногда родственники-охотники отдавали нам сырые шкуры диких животных. Шкуры эти мы растягивали на оконные рамы, прибивая их по краям маленькими сапожными гвоздиками, сушили, затем специальным ножом сдирали с них мездру, потом стирали их и заново сушили, и в конце уже мяли до тех пор, пока они не становились мягенькими и бархатными. И только после всех этих манипуляций из шкур можно было что-нибудь сшить. Из норковых, ондатровых, соболиных шили кубанки и обманки, из лисьих же и собачьих получались прекрасные ушанки. Ушанки пользовались большим спросом у рыбаков. Тёплые, со шнурками на ушах, их можно было завязывать на подбородке либо в безветрие подвязывать их к затылку. Шкуры, к сожалению, быстро заканчивались, как и деньги, вырученные за них, и вновь начинался голод. Родители ходили по родственникам, приносили от них крупу, муку, иногда конфеты. Но и это быстро исчезало, а родственники и сами бедствовали. В школьный период я спасалась бесплатными обедами для детей коренных малочисленных народов Севера. Дома старалась есть поменьше, чтобы не объедать младших детей. Иногда из школьной столовой удавалось тайком пронести в салфетке несколько кусочков хлеба. Как же искренне радовалась малышня, когда я поровну делила им кусочки. Когда особенно хотелось есть и ничего, кроме кипятка, не было, я брала в руки книги и улетала в сказочные миры, где воевала с драконами, с жадными помещиками, спасала обделённых и обездоленных и была прекрасной благородной королевой. Так кое-как мы жили и не особо задумывались, несчастна наша доля или нет. Некогда было. По вечерам заваривали травы, доставали карты, нарды, монополию и ярились допоздна, громко крича при этом, ругаясь и хохоча. Так в моей юности жила вся страна. Умирая от голода и холода, с книгой в руках, с колодой карт в кармане, с улыбкой на лице. Помню, полки и полы вокруг постели были завалены самым разным чтивом.

 

Осенью отец сломал ногу, и стало совсем туго. Мама одна не справлялась с кучей голодных ртов. Иногда она уходила к друзьям, в дни получения ими пенсий, детских и возвращалась от них выпившая, с небольшими пакетиками крупы или муки. Я смотрела разочарованно, злилась, ругалась на маму. Она забивалась в дальний угол постели, укрывалась с головой, пела песни и плакала. Один раз мама ушла надолго, её не было три дня. Я не пошла в школу. Дети просили есть. Я достала мешок из-под муки и долго вытряхивала из него пылинки. Из того, что натрясла, развела тесто и скатала из него тоненькие колбаски, которые потом нарезала на маленькие кусочки. Эти кусочки сварила в кастрюльке и что получилось, поделила между всеми поровну. Получилось по одиннадцать штук, мне досталось десять. Младшие мои с таким удовольствием набросились на похлёбку, что тарелочки их быстро опустели. Какие же они были довольные. Спустя много лет они сказали мне, что никогда больше вкуснее этого супа ничего не ели. Но это уже совсем другая история. Я расскажу её как-нибудь потом.

В один из тёплых осенних дней мы с мамой стояли у окна, пили чай и обсуждали красивый синий цвет реки за окном. Из нашего окна открывалась красивая широкая панорама на реку и лес за нею. Небо было окрашено в глубокий синий цвет. Деревья окаймляли реку красивым, приятным глазу жёлтым цветом, а синее небо сверху было таким пронзительно чистым, какое бывает только осенью. При взгляде на него в моей душе что-то ёкало и хотелось плакать. Не от грусти, нет, просто от этой вот звенящей холодной чистоты. В дверь постучали, и не дождавшись, пока мы подойдём, отворили и вошли люди, представившись работниками органов опеки. Они долго уговаривали маму отдать детей на время отсутствия главы семьи в детский дом, недавно открытый в нашем посёлке. Набирали туда только малышей, а я, как детина-переросток, им не подошла. Мама сопротивлялась, но после того, как показала пустые полки и кастрюли, всхлипнула и сдалась. Всё образуется, — успокаивали её женщины. — Вот выздоровеет муж, устроитесь на работу и заберёте деток

И вот, накинув пальтишки на малышей, мы сказали им, что они едут в лагерь, и отвели их к машине. Дети весело смеялись. Машина двинулась вперёд, и, медленно набирая скорость, растворилась вдали. В доме стало тихо и холодно. За неуплату обрезали свет и грозились в скором времени отключить воду. Вечерами мы разжигали конфорки на газовой плите и духовой шкаф. Как только голубые язычки пламени выползали из конфорок, тут же длинные чёрные тени заводили хоровод по стенам. Я ставила ноги на дверцу духовки и, поднося книгу ближе к свету, пряталась от призраков на её страницах. Начитавшись, брала подушку и плелась в родительскую комнату. Проползала вдоль стенки и ложилась к маме под бок. Это место казалось мне самым безопасным. Кровать предательски скрипела, и мама спросонья бормотала что-то про больших глупых девочек, боящихся несуществующих монстров. Повернувшись ко мне, она укутывала меня в своих объятиях, а я, намотав колечком на палец её волосы, вдыхала их аромат и засыпала.

В это утро мама вытащила из чулана мешок и вывалила его содержимое в центре комнаты. Целиковые и небольшие куски рыжего, белого, чёрного, серого меха украсили облезлый дощатый пол богатым разноцветьем. Каких только шкур тут не было – и лисьи, и норковые, и соболиные, и нерпичьи, и собачьи, и даже бурундуковые. Мама долго перебирала их, но вскоре со вздохом отодвинула от себя эту кучу.

 – Малы, ни на что не годятся. Вот нерпичья вроде большая, но долго с ней возиться. Норковые же все разного цвета, если только скомбинировать их.

– Да ну, ерунда получится! – махнула я рукой и сунула руки в меховой ворох. Тепло ласково обволокло мои ладони, пальцы, запястья и я промяукала: – Может шубенки сошьём?

– Можно и шубёнки, – ответила мама и вытащила из кучи красивую белую щенячью шкурку. – Жаль, мала, а так шапка из неё отличная получилась бы.

– Бы! – передразнила её я и тут же подскочила от неожиданной мысли: – А если маленькую шапочку сшить, детскую?

Мама задумалась и, отойдя к дальнему концу комнаты, вытащила из бабушкиного чемодана выкройки.

– Ну давай попробуем, – произнесла она тихо и, повернув шкуру мехом вниз, положила на неё лекала и стала чертить.

 Уже начинало смеркаться, когда на стол легла красивая белоснежная шапка.

– Ну вот и всё, – сказала мама. – почти готово. Осталась только подкладка. А у нас сатина нет...

От досады я ушла на кухню пить белый чай. Так мы называли кипячёную воду. Ещё иногда пили чай для бедных, состоящий из листков лесной малины, багульника, брусники, иван-чая и плодоножек морошки. Чай был пахучий, терпкий и слегка горчил. Он был одинаково вкусен и с сахаром, и – без. Напившись чаю, вернулась в комнату. Мама отпарывала подкладку от своего пальто.

– Но ты же его носишь... – прошептала я.

– Уже нет, — весело ответила мама и протянула мне лезвие от бритвы. — На, пори по швам. — И села кроить.

Стежок за стежком, а шили мы вручную, минута, две, три, час.

– Эх, скоро магазины закроются. Не успеем продать, – сказала мама и предложила подождать до утра.

Но, посмотрев на моё умоляющее лицо, надела пальто, сунула шапку в пакет и вышла в подъезд, наказав мне тепло одеться и догонять.

Улица встретила меня пощёчиной из тысячи тысяч колючих снежинок и чуть не прибила тяжёлой подъездной дверью.

Поплевавшись и погрозив воображаемому врагу кулаком, я, проваливаясь по колено в снег, пошла догонять маму.

Мы прошлись по всем пятиэтажкам, скучковавшимся в центре, по всем их подъездам и этажам. Люди удивлённо открывали нам двери, качали отрицательно головами, подсказывали, в какой квартире можно найти детей, и снова закрывались. Некоторые откровенно крутили пальцем у виска и просили больше их не беспокоить. Мы извинялись и брели дальше.

Когда дома закончились, мы пошли по магазинам.

Зашли в «Первый», затем в «Хозяйственный», потом в «Олимпик». Продавцы восхищались нашей работой, но с сожалением возвращали её нам. У одних ещё не было детей, у других уже выросли. Понуро мы забирали шапку и шли дальше обходить другие торговые точки. С каждым пройденным магазином надежда на сытный ужин съёживалась до размеров наших голодных желудков.

И вот остался последний магазин. Он носил странное название: 38. Мне всегда было жутко интересно, да что говорить, и сейчас, спустя много лет, тоже задаюсь этим вопросом, отчего его так назвали? В нашем посёлке столько магазинов в помине не было. Кстати, в 38 всегда была горячая выпечка и божественно вкусный хлеб. Фонарный столб, стоящий у магазина, ярко светил в полумгле, точно маяк, сигналящий кораблям. И мы, словно маленькие катера, двинулись на его манящий свет.

– Даже если не повезёт, хоть отдышимся немного да обогреемся, – сказала мама и открыла дверь.

Тёплый хлебный запах обдал нас с головы до ног.  В зале было шумно и тесно. Люди спешили запастись свежей выпечкой, продуктами и свечками. Погода разбушевалась не на шутку, заметая всё на своём пути и обрывая электрические провода. Бывали случаи, когда продавцы вообще отпускали продукты при горящей свече.

Дождавшись, когда толпа рассосётся, мы подошли к милой кассирше.

– Вам шапка детская нужна? – осторожно спросила я.

– Нет, не нужна, – ответила девушка. Но мы уже достали шапочку и, слегка встряхнув её, протянули ей.

– С ума сойти! – ахнула кассирша.

– Какая красота! – и смущённо добавила – Завтра после обеда сможете подойти? У меня зарплата будет. – и увидев наши расстроенные лица, осеклась: – Вам деньги срочно нужны?

– Срочно, – ответили мы. – В доме ни крошки нет…

– Что же делать? Что же делать? – засуетилась продавщица и, выскочив из-за кассы, побежала куда-то вглубь магазина.

– Никуда не уходите! – донёсся до нас её удаляющийся крик. – я сейчас что-нибудь придумаю!

Мама осталась у прилавка, а я пошла гулять по опустевшему залу. Богато обставленные витрины поражали моё воображение.

Говядина тушёная, цыплёнок в собственном соку, мука, рис, гречка, макароны, конфеты, печенье какое хочешь, шоколад, груши, мандарины! Я представляла, как мы покупаем всё это мешками и ящиками и раскладываем по полкам в закутке на кухне. Мне казалось, что это высшее счастье – знать, что завтра будет сытый день.

– Мам, возьми мне, пожалуйста, банку сгущёнки – попросила я, и, глядя в пол, тихо продолжила: – Только можно я её одна съем?

Мама не услышала меня, занятая своими мыслями, и я, почувствовав уколы совести, отошла от неё и села у окна. За ним бушевала стихия. Бульдозеры отчаянно боролись с наносами, расталкивая их по сторонам. Люди прижимались к снежным стенам, пропуская машины.

Деревья изгибались и плясали из стороны в сторону, исполняя какие-то странные ритуальные танцы, известные только им. Иногда они наклонялись к людям и трогали их своими кривыми ветками, приглашая тех присоединиться к танцу. Но люди, ссутулившись, шли дальше, не желая вливаться в сумасшедший карнавал. Лишь фонарные столбы стойко переносили испытание и цепко держали лампы. Белые мухи роем вились вокруг плафонов. Они то разлетались, то собирались вновь, и с утроенной силой кидались на свет.

Как заворожённая наблюдала я за борьбой и размышляла, как же тяжело быть прямым. Каждый норовит разбить лампочку, погнуть, сломать, уничтожить, растоптать, превратить в прах.

Мои невесёлые мысли прервала продавщица, выскочившая из тёмной пасти магазина.

– Идите скорее сюда! Я договорилась с директором! – запыханно протараторила она. – Вы возьмёте товар, а я запишу сумму на себя. Ну вроде как я в долг беру в магазине. Идёт?

Нашему счастью не было предела, и мы забегали по торговому залу.

Скривившись под тяжестью сумок, тащились мы по дороге. Трактор только проехал перед нами и слегка расширил сузившуюся дорогу. Буран, вздумав накормить наш маленький, затерявшийся в глухой тайге посёлок до отвала, заварил такую снежную кашу, что расхлёбывать её нам предстояло ещё очень долго.

Мама шла впереди, а ступала за нею след в след. Ручка от авоськи больно врезалась мне в пальцы. Периодически я перекидывала её с левой руки на правую и наоборот.

– Осталось совсем немножко! – оборачиваясь, перекрикивала ветер мама. – Вон уже Первый магазин! – и тыкала пальцем куда-то в белую пелену. За Первым магазином стоял наш дом, наш крейсер, самый длинный в нашем посёлке. Из всех пятиэтажек он считался самым надёжным и крепким. Стоя лицом к реке, он защищал собою детский сад, спрятавшийся у него за спиной.

Я напрягла глаза, но, ничего не увидев, сосредоточила внимание на мамином силуэте.

Высоко поднимая ноги, пробиралась я за ней и размышляла: каким же может быть человек прямым и стойким, как тот самый фонарный столб. Но в отличие от фонаря человек гибок и даже на сломе может нести свет. Может. Безусловно может.

Рассуждая так про себя, брела я, как вдруг подлый ветер налетел на меня сзади и с размаху швырнул лицом в сугроб. Отряхнувшись и подняв авоську, я с ужасом обнаружила, что та подозрительно легка. В панике я начала рыться в ней, перебирая банки с консервами. Под ними лежали лишь скомканные бумажные пакеты. Дрожащие мокрые обрывки свисали сквозь ячейки сетки. Бросив её, я стала судорожно перебирать месиво под ногами. Где? Где? Где рис, где гречка, где сахар?! Но к пальцам прилипли лишь несколько крупинок. Не в силах что-то изменить, я закрыла глаза и представила, как за нами по пятам несётся девочка, а мы с мамой, убегая, сыплем волшебные семена на дорогу. Представила, как зёрна проклёвываются и вырастают в могучие разлапистые ели. Увидела, как девчонка ловко перегрызает их и с каждым рухнувшим деревом становится старше и сильнее. А деревья растут и растут, выше и выше, чаще и чаще. И вот, источив последние зубы и истратив остатки сил, совсем дряхлая старуха издыхает прямо у моих ног. Постояв немного над ней, я стряхнула крупинки с пальцев прямо ей на грудь и, отвернувшись, пошла догонять ничего не подозревающую маму. Увидев мою полупустую сумку, мама ничего не сказала, лишь крепко прижала меня к своей груди, и я, дав наконец волю своим страхам, горько заплакала. Я вдруг осознала, что там, на обочине, это я состарилась в свой тринадцатый День рождения. Это я там умерла. И это моё тело облепили прожорливые белые мухи, слетевшиеся на голодный пир. Не в силах выдержать страх и ярость, я стала громко кричать и пинать ни в чём не повинный столб, много лет исправно работающий у нашего подъезда.

Накричавшись, я позволила маме втащить меня домой и переодеть. Под утро мы достали из злосчастной авоськи оставшиеся продукты, и, выбросив её в мусорное ведро, сели пить чай вприкуску с мокрым, чуть сладковатым хлебом и банкой сгущёнки. Одной на двоих.