Я родился в нормальной семье

Навертела ветреница петель,

Охряная пыль, везувианский пепел,

Криво, к чертям, мир летел.

Тоненько скулит, рассыхаясь, мебель.

И хрустят, как снег под стопой, кости.

Выцветают иероглифы. И значки

На стене, нацарапанные чем-то острым,

Брызжут крошевом на зрачки.

Что же ты боженьку, малыш, смешишь,

За поражения грубо его браня?

Укрывает ласково изголовье крыши

Пернатая серая простыня.

С небом, милая, безумцы спорят.

Ну зачем непутёвая канитель?

Посмотри кругом, — все статисты в сборе.

Навертела ветреница петель.

Ты, — как вырванный из земли корень.

Как извилистая река.

И становится, вдруг, с тишиной вровень,

Угасание крохотного огонька.

1.

Заревёт на встречке,

клаксона,

животное раненное.

Встретились

на Чёрной речке,

заранее.

Удел взрослых — не верить глазам,

галки в тексте — не крики чаек.

Ты понимаешь: кто сом, кто сам

под настом, под обечайкой.

Время высохло, заскрипели кости,

провалились в анабиоз камни.

Быть с облаком одного роста.

Удивительно. Очень странно.

Быть с облаком одного роста.

Быть с облаком, просто быть.

Быть взрослым — проклятый остров;

Одежды взрослых — земная пыль.

2.

Носят весть бродяги, бремя тяжёлое,

Чёт-нечет, нечет-чёт,

А у них по жилам олово

течёт.

Вот оно, бродяжье лихое семя,

Вызрело в бездне,

ударяет в темя.

Как течением, подхваченный бурелом,

мы покинем племя.

Мы покинем дом,

мы покинем остров,

Бросим всё и всех.

Кажется,

безумно острое,

вызрело

семя в бездне.

Словно лезвие,

Словно грех.

Носят весть бродяги, бремя тяжёлое,

Чёт-нечет, нечет-чёт,

И, живое слово,

через сердце,

потечёт.

Автобус встал, все пассажиры вышли,

Водитель вытер потные ладони,

Ну что поделать, рожей – не всевышний,

А жалкое подобие его.

И как обычно, вырулив к затону,

Создателя затейливо браня,

Водитель, выпив чай и закусив батоном,

Купает свой автобус, как коня.

1.

Мне повезло:

Я родился в нормальной семье,

Отец – пил как все.

Пил, мать не бил.

Что он в ней нашёл?

Просто ушёл.

За капитана

замуж мечтала.

Не вышло.

Не вышла.

Работала прачкой.

Домой меня приводила

И говорила:

– Я постелила, быстро в кровать, спать.

Мать, во сне, видела меня моряком,

висли на стульях морские кители.

Вовсю дымя импортным табаком,

ночью, незнакомцы, на кухне пили.

2.

Мы в гости ходили часто.

Муж спился у тёти Зои,

У тёти Марины – астма.

Длинные коридоры, знойные,

Общий туалет.

В глазах рябило от разного рода тёть,

Я шептал отчаянно:

— да когда же вы все умрёте…

И они погибали, дома и на работе,

А мне бы хватило и одной тёти!

Я не видел моря пятнадцать лет.

(Я родился в нормальной семье,

И семья прижимала к земле,

И земля шуршала во рту,

Видно скоро умру.)

Помню их,

девочек, искавших – счастье,

терявших – детство.

Не понимал я:

им никуда не деться,

Мне никуда не деться.

Я родился в нормальной семье.

Как все.

Я искал человека среди людей,

После мягкого "че" — долгий круглый "эль".

Эти буквы жмутся спина к спине,

Так всегда теплей.

Я искал приметы, искал слова,

А нашёл лишь лес, где кричит сова,

Видно, знатный фокусник укрывал

От меня тебя.

Твоих плеч поникший сухой ковыль

И волос, запыленных суховей,

И глаза вколочены, как гробы,

Под дугу бровей.

Я искал тебя много долгих дней,

Видел чудо — сияющий пьедестал.

Он сиял как солнце или сильней, —

Я тебя человек искал.

Я искал тебя по глухим местам,

В глубине деревьев, среди ветвей,

В чешуе, запутанной чёрных скал.

Ноги стали твёрже, спина — ровней.

Я искал человека среди людей.

Они свой чахоточный сумрак пьют.

Я прошу, молю, ты его не пей.

Всё. За мной пришли.

И к тебе придут.

Вы помните азбуку Морзе?

Точки-тире, save our souls?

В эфире радио-морось

безмолвия.

А если, ещё вспомнить —

Будет серебро в небе.

Первый снег под ногой стонет,

В зоопарке тоскуют стрепеты.

Похолодало и птичьи визги

Завертело ветром по пустырям голым.

Как по ночам мёрзли телефонистки!

Я сильно простыл. Болит горло.

Потом осень и зима близкая

Отдавалась телефонной трубке.

Мёрзнут, мёрзнут телефонистки,

Мёрзнут худые руки.

Вы помните азбуку Морзе?

Точки-тире, save our souls?

В эфире радио-морось

безмолвия.

Созрели сливы в саду у костёла. Рано, но

старый пастор давно не спит, поднялся с первым

лучом. Это утро, старик, твой Ватерлоо.

И ладони лижет псина по кличке Герда.

(Ветераны сорока трёх войн,

безнадёжно совершеннолетние,

облепленные слепнями, как сплетнями,

выходили из боя последними.)

Сливы падают. Те что упали вчера уже гнилы.

Меж деревьев и статуй, дурея от горячей земли,

пчёлы носятся. Старый

пастор, по саду чуть побродив,

наклонился собрать

двадцать восемь слив.

(Для двадцати восьми ребят

голодных, босых.)

А с костёла взгляды бьются в витражах.

А с костёла жадно смотрят вороны.

Видишь, старик? - словно говорят.

Бьётся раненая чайка о волны в море,

волны о землю, и о землю ливни.

Бьётся сердце, льются жил Нилы.

Пастор в дом вернётся, кагору выпьет.

Жарко. Тихо.

Созрели сливы.