Яблоня облаком дышит

А над водою стайка

Мусорных голубей.

Голубь — немного чайка,

Утка и воробей.

Сер он, как рыцарь в латах,

Ну а в глазах — смотри! —

Красочный мир пернатых —

Огари, снегири...

Пламя всех зорь на свете —

В каждой (любой) заре;

Свалка — в одном пакете;

Город — в одном дворе.

Голубь — он прост и сложен,

Сущностей в нем не счесть...

И от орла ведь тоже

В голубе что-то есть...

Я сладко сплю, вокруг меня — вокзал,

Вокруг него — огромная столица.

Я сердце ни к чему не привязал,

Ни с чем не пожелал соединиться.

Я сладко сплю... Мне снятся города,

Их монументы, тополя и зданья.

Они текут, как пёстрая вода,

И каждый миг меняют очертанья.

И в этих снах — всегда, всегда в конце —

Мелькает золотой небесный город...

Улыбку видя на моём лице,

Раздумал мент хватать меня за ворот.

Проснулся я... Вокруг — ночной вокзал...

Веселая, огнистая столица...

Я сердце ни к чему не привязал,

Чтоб, как ручей, с рекой великой слиться.

Я не берусь утверждать, что коты попадают в рай,

И попадают ли в ад комары - я о том не знаю.

Я не имею понятия, где у Вселенной край,

Мне лишь известно о том, что такое любовь без края.

Ищем ли суть между строк, между слов, на полях страниц,

Или уходим за нею в глубины ночного мрака,

Но неизменно кончается тем, что кормим синиц

И наслаждаемся ливнем, как лирикой Пастернака.

Облокотившись о крышу,

Яблоня смотрит в окно.

Яблоня облаком дышит,

Яблоне это дано.

Яблоня — дрожь золотая,

Яблоня — в сини рубин,

Яблоня — алая стая,

Яблоня — дивный павлин.

Яблоня Ангелов слышит.

Яблоня — хлеб и вино.

Облокотившись о крышу,

Яблоня смотрит в окно...

Леса тёмно-зеленый хрусталь

Вдоль шоссе, уходящего вдаль.

Мы спускаемся долго, долго...

Запах моря... Но это Волга.

Лето в августе — юное вновь.

У стрекоз — не флирт, а любовь.

И скрывается где-то в чаще

Племя яблок, вконец одичавших.

Есть рыба-меч и рыба-молот.

А рыба-гвоздь? А рыба-щит?

Жар-птица — жжёт... А птица-холод —

Не льдом ли клюв её покрыт?..

И на какой-нибудь планете,

Пусть без больших морей и рек,

Есть рыба-дождь и рыба-ветер...

И даже рыба-мокрый снег.

Умерла Мария Кюри — и чего же ради?

Все так просто: она очень сильно любила радий.

Обожала смотреть, как он по ночам лучится

(Даже если б и знала, что с нею что-то случится...).

И повсюду с собой носила его в кармане.

И во сне его видела, словно бы на экране.

И, возможно, она после смерти ушла куда-то,

Где лучатся деревья, как солнце в часы заката.

И, возможно, она и теперь обитает где-то,

Где лучится трава, словно солнце в часы рассвета.

Умерла Мария Кюри — но чего же ради?

Говорят, что она очень сильно любила радий.

А любовь — даже к мёртвому камню — она такая,

Что вопрос «чего ради?» — у любящих —

Не возникает.

...

Вот любила б Мария не радий, а, скажем, родий —

И жила бы до ста (так как родий безвреден, вроде).

Ну а если для вас лишь урановый ряд — отрада,

То уж лучше любите свинец (как продукт распада).

Стародавний алхимик, создавший багровый бальзам,

Записал в дневнике: "Это средство Врата открывает".

"Чушь. А может, метафора", - так мой знакомый сказал. -

"Мы же взрослые люди, и Врат никаких не бывает".

Не хотела я верить, да только и вправду – проста

Наша жизнь, и векАми основа ее неизменна...

А весною исчез мой знакомый. "Ушёл во Врата.

И вернётся в июле", - сказала жена его, Лена.

Он вернулся в июле и камень какой-то нашёл -

Раскаленный, цветной – философский, наверное, камень...

И сказал: «Я был прав. Не бальзам, а с водой порошок.

И отнюдь не Врата, а Расщелина между векАми».